Бронепоезд на Порт-Артур - Дмитрий Николаевич Дашко

– Господа, а вы уверены, что состояние здоровья ротмистра позволяет ему находиться на гауптвахте? Может, лучше отправить господина Гордеева под домашний арест? – внезапно говорит Алексеев.

Он всё ещё ко мне расположен и искренне пытается помочь. Только не понимает, что делает хуже: в глазах Куропаткина сразу зажигаются мстительные огоньки.

Эх, отольются мне сейчас все мои недавние выкрутасы… Ни хрена он не забыл и не простил! А слова адмирала подлили масла в огонь: давно известно, что Куропаткин и Алексеев дружат, как кошка с собакой. Тем более между армейскими и флотскими никогда не бывает ровно.

– Евгений Иванович, всё-таки речь идёт об убийстве… – замечает Куропаткин.

Как быстро списывают меня со счетов. Глазом моргнуть не успел…

– Давайте не будем забывать: ротмистр – боевой офицер… – продолжает гнуть линию наместник. – Тем более после тяжёлого ранения. Ему необходима медицинская помощь…

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Медицинская помощь ротмистру будет предоставлена в обязательном порядке. Его обязательно осмотрит врач, правда, не господин Обнорский. Мы пришли к выводу, что он излишне симпатизирует пациенту, – объявляет жандарм.

Сдаётся, в тандеме с Николовым он за главного.

И надо же как оперативно сработал: уже успел с Обнорским поговорить…

– Пойдёмте, Николай Михайлович, – грустно произносит Николов. – Простите, что так вышло… Обстоятельства…

– Понимаю, – хмыкаю я.

Значит, подождать с полчасика было не судьба… Ну-ну…

На улице ждут гражданского вида экипаж и пара конных жандармов сопровождения.

Катим на нём по грязным улицам Ляояна к гарнизонной «губе».

Сразу за решётку меня не бросают, сначала заводят в довольно уютный кабинет, обставленный с претензией на роскошь.

Жандарм садится за огромный письменный стол, Николов опускается на мягкое кресло сбоку, мне предлагают занять небольшой диванчик в восточном стиле.

Не хватает лишь томно извивающихся в танце одалисок и кальяна.

– Ступайте, – отпускает штабс-ротмистр конвоиров.

Два мордатых усача покорно покидают кабинет.

Догадываюсь, что их боевой пост – прямо за дверьми. Если что – вмешаются в любую секунду. Одного я бы, наверное, заломал, а вот с двумя справиться проблематично. Каждый из них выше меня и крупнее, а, судя по толстым тренированным шеям, – иметь дело придётся с людьми, плотно подсевшими на французскую борьбу. Рассказывать им про броски и захваты не имеет смысла.

– Папиросу? Чай? Кофе? – любезно говорит жандарм. – Покрепче, уж извините, не могу предложить – служба-с…

Отнюдь не мясник, тиран или самодур, какими часто выводили касту голубых мундиров советские литераторы и кинематографисты. Наоборот, образованный, интеллигентный, а главное – умный и опытный службист.

Кого попало в жандармы не берут, конкурс у них, как у нас на артистов.

Если тут, как и в моём мире, начнётся революция 1905 года, на голубые мундиры откроют настоящий сезон охоты, ряды профи изрядно поредеют.

Но этому должно повезти, он на фронте.

– Благодарю вас! От кофе, пожалуй, не откажусь, – отзываюсь я.

И в самом деле – когда ещё удастся попить кофейку в таком месте и обществе… Как бы потом вообще на тюремную баланду не перейти.

Тут пока штрафные роты и «вагнера» не планируются, так что и кровью не искупить… Впрочем, а что искупать-то?

Я гарантированно не при делах, если только… Если только не накосячил не вовремя очнувшийся настоящий Гордеев.

Провожу мысленный аудит своих поступков и воспоминаний за текущий день… Нет, убийство я б обязательно запомнил.

Да и не похож Гордеев на маньяка, в морду – всегда пожалуйста и с большим удовольствием!

– Тогда и мы с Николаем Красеновичем составим вам компанию, – улыбается жандарм. – Да-с, позвольте представиться – штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов Сухоруков Модест Викторович. Знаю, что ваш брат – армеец, нас недолюбливает, но поверьте на слово: мы свой хлеб едим не зря!

Сухоруков берёт со стола колокольчик и несколько раз звонит.

На пороге возникают оба усача. Как в сказке – двое из ларца, одинаковых с лица…

– Голубчики, потрудитесь сбегать для нас в чайную за кофейком и каким-нибудь угощением к нему. Хозяин пусть запишет на мой счёт!

Жандармы козыряют и уходят.

– Пока мои архаровцы несут нам кофе, поговорим, Николай Михайлович? – испытующе смотрит на меня жандарм.

– Отчего ж не поговорить… Давайте. Разрешите – я задам вопрос?

Жандрам усмехается.

– Спрашивайте.

– Вы сказали: Соколово-Струнин убит. Как?

– А вы не знаете?

– Если бы знал – не спрашивал…

Модест Викторович вздыхает.

– Соколово-Струнина застрелили, причём из его же личного револьвера.

– «Шамело-Делвинь»? – припоминаю марку я.

– Видите – вы даже в курсе, какое у него было оружие! – усмехается жандарм. – Так и есть, револьвер «Шамело-Делвинь», модель 1874 года. Душегуб отобрал его у несчастного господина журналиста и выстрелил всего один раз… прямо в сердце. Так всё-таки это были вы, ротмистр?

Вряд ли жандарм играет со мной в «доброго полицейского», скорее всего, такой его стиль. Для битья морд используются другие люди.

Жаль, Николов всё больше молчит.

– Я?!

– Вы, Николай Михайлович. Вы – не просто боевой офицер, а дворянин, человек чести. Неужели станете врать и юлить? – давит на моё благородное происхождение жандарм.

Насчёт того, что врать не буду – тут уж никаких гарантий. Все врут, включая высшую аристократию. Но пока можно смело рубить правду-матку!

Брать на душу чужой грех… Увольте!

– Зачем мне убивать господина Соколово-Струнина? – искренне удивляюсь я. – Какой у меня мотив?

– Насколько мне известно, между вами было не всё гладко. Вы даже изволили ударить господина Соколово-Струнина. И я вас прекрасно понимаю: не самый достойный и благонравный был человек, упокой господь его душу… Но всё же – человек, подданный его величества…

Жандарм косится на большой парадный портрет Николая Второго, висящий на стене в толстой рамке.

– Не стану отрицать очевидного. Да, у нас с Яковом Семёновичем был конфликт. Каюсь, я повёл себя недостойно, о чём впоследствии пожалел и попросил у господина Соколово-Струнина прощения.

– Где и когда?

– Сегодня, в два часа после полудня в заведении графа Игнатьева. Нас там видели и могут подтвердить: мы разошлись мирно.

– Значит, на вокзале, – задумывается жандарм.

– Да. Я же говорю: у меня есть свидетели…

– Господин Соколово-Струнин был найден неподалёку от вокзала в сточной канаве. И это не было банальное ограбление: на теле нашли кошелёк, с пальца не сняли дорогое кольцо с перстнем… Нет, журналиста хотели убить и убили.

– А почему я? Неужели других врагов у Якова Семёновича не было? Я слышал, он многим успел оттоптать любимую мозоль…

– Врагов у него, конечно, хватало, – легко соглашается жандарм и внезапно переключается на другую тему: – Скажите, вы вышли из заведения графа Игнатьева вместе с Соколово-Струниным?