Бронепоезд на Порт-Артур - Дмитрий Николаевич Дашко

На секунду пробивает тревога – а ну как всё вернётся, и я опять буду с трудом выговаривать даже простые слова?!

– Да уж… – кивает эскулап. – Всё равно, пройдёмте ко мне! Я непременно обязан вас осмотреть! Боюсь, как бы эти господа костоломы не попортили ваше здоровье! С них станется…

– Зря вы на них наговариваете! «Господа-костоломы» обращались со мной крайне деликатно, – замечаю я.

– Кто здесь доктор: вы или я?

– Конечно, вы!

– Тогда не возражайте! Ступайте за мной!

Обнорский притаскивает меня в свой кабинет, где в присутствии Сони (а глазки-то у моей ненаглядной на мокром месте!) устраивает мне чересчур затянувшийся медосмотр. Проверяют по полной программе: снизу доверху, от и до. Простукивают, прослушивают, трогают, смотрят в открытый рот.

Постепенно Соня веселеет, убеждаясь, что я действительно, если не здоров как бык, то, во всяком случае, – не пострадал в «застенках сатрапов».

– Что ж, господин ротмистр! На первый взгляд – всё обошлось, но я не имею права категорически заявлять об этом. Иногда последствия проявляются через какое-то время. А пока предписываю вам покой и сон! – ставит диагноз Обнорский.

Телефон, подвешенный к стене, громко и пронзительно звенит.

– Кому я вдруг понадобился? – мрачнеет Обнорский. – Прошу прощения, ротмистр, вы свободны. Софья Александровна, проводите, пожалуйста, раненого в палату. Постарайтесь, чтобы ему никто не мешал…

Он подносит трубку к уху.

– Госпиталь… Обнорский у аппарата… Слушаю вас, господин подполковник.

По интонации и странному взгляду Обнорского догадываюсь – звонит Николов. Кажется, знаю, почему. Сейчас врач получит от него тонну важных «цэ-у» на мой счёт.

В сопровождении Сони удаляюсь из кабинета.

По пути в палату получаю от неё чувствительный щипок в спину.

– Ай! Солнце моё, ты чего?!

– Ничего! Так и знала – отпущу тебя одного, обязательно попадёшь в неприятности! – шипит раздраконенной гусыней девушка.

– Так всё ж обошлось! – хорохорюсь я. – К тому же я – офицер!

– Это на фронте ты офицер! А здесь, в госпитале, ты – мой пациент! И, вместо того чтобы шастать по буфетам и убивать журналистов, должен лежать на койке и пить лекарства!

– Здрасьте – приехали! Соня, честное слово, я никого не убивал! В смысле убивал – но японцев, врагов! А Соколово-Струнина даже пальцем не трогал… То есть трогал, но не сегодня и не до смерти! – окончательно путаюсь я и сдаюсь: – Ладно! Где твоя касторка?! Неси…

Не знаю, с какой стати вспоминаю эту злосчастную касторку. Наверное, врезалось в мозг в детстве, после «Буратино» Красного графа – Алексея Толстого.

Озорного деревянного человечка так и норовили напоить касторкой за всевозможные провинности.

Кстати, та ещё дрянь! Подтверждено мной и Буратино.

Кстати, насчёт последнего… Если мне не изменяет склероз, до выхода книжки в свет ещё лет тридцать, если не больше.

– А при чём тут касторовое масло? Не припоминаю, чтобы Обнорский тебе его прописывал… У тебя что-то с кишечником? Эти негодяи били тебя по животу?! – мигом закипает Соня.

Успокаивающе прижимаю её к себе.

– Негодяи вели себя очень культурно. Пылинки с меня сдували… А что касается касторки – разве у вас, эскулапов, это не лекарство от всех болезней? – смеюсь я и получаю очередной щипок.

Судя по тому, как быстро проваливаюсь в крепкий сон, в вечерний чаёк мне определённо накапали чего-то успокоительного. Скорее всего, по настоянию лечащего врача.

Зато с утра ощущаю себя просто изумительно! Выспался как в детстве!

Не хватает только мамы, зовущей на завтрак с блинчиками и вареньем…

Эх, мама-мамочка, прости меня непутёвого! Как же тебе сейчас тяжко без меня! И как мне хреново догадываться об этом…

В палату ко мне никого не пропускает пожилая санитарка. Характер у неё железный и ведёт она себя круче цербера.

Несколько раз до моих ушей из коридора доносятся отголоски словесных перепалок. Ко мне ломятся и финский тролль, и потенциальный «гетьман» Украины.

Чины, титулы и угрозы на санитарку не действуют, мои друзья уходят восвояси…

Зато после обеда каким-то чудом прорывается Гиляровский. Сказать, что я ему рад – ничего не сказать!

– Владимир Алексеевич! – радостно отрываю голову от подушки я.

– Николай Михалыч! Вас охраняют крепче, чем государя императора! Вы бы знали, каких трудов мне стоило к вам попасть! – улыбается Гиляровский.

– И всё-таки вам это удалось!

– Удалось, но какой ценой!

– Неужто пообещали жениться?!

– Хуже! – Он подмигивает: – Обещал написать маленькую заметку про работу санитарок госпиталя и непременно упомянуть Александру Митрофановну Бортко – так звать-величать вашу охранительницу!

Он занимает привычное место напротив моей койки.

– Николай Михалыч, простите меня за любопытство – профессия обязывает… Но я очень бы хотел узнать, почему вас обвинили в убийстве Соколово-Струнина и как вам удалось доказать свою невиновность?

– С удовольствием удовлетворю ваше любопытство…

Начинаю пересказывать всё, что узнал во время короткого допроса на гарнизонной гауптвахте. Собственно, в сжатом изложении много времени это не занимает, говорю я коротко и по существу.

– Да, – многозначительно чешет коротко стриженную голову Гиляровский в конце моего рассказа. – Повезло вам, Николай Михайлович… Можно сказать, чудом отделались. В противном случае жандармы бы с вас не слезли… И Сухоруков – хорош! Не побоялся, если что, навлечь на себя гнев великого князя! Не всё, выходит, прогнило в их ведомстве!

Мы недолго помолчали.

– Заранее простите старика за дурные мысли: у Соколово-Струнина в офицерской среде врагов было – хоть отбавляй, но мне кажется, его убийца нарочно метил в вас и сделал всё, чтобы вы стали подозреваемым! – внезапно озвучивает мои же мысли Гиляровский.

Вот что значит – опытный репортёр криминальной хроники! Вмиг ухватил самое главное.

– По глазам вижу – вы со мной согласны, – добавляет он.

Киваю.

– Так и есть, Владимир Алексеевич. Так и есть. Чем сильнее я размышляю над обстоятельствами этого странного дела, тем всё больше склоняюсь к мысли: истинной целью был я. Соколово-Струнина убили для того, чтобы меня подставить, отправить на каторгу.

– Зачем?

– Зачем?! – горько усмехаюсь. – Если вы ещё не поняли, дорогой Владимир Алексеевич, для многих я стал раздражителем… Этакой красной тряпкой для быка…

– Полагаете – завистники?

– Завистники – версия номер один.

– Номер один? Выходит, есть и другие версии?

– Разумеется, – подтверждаю я, хотя первая версия кажется мне сомнительной.

Само собой я вольно или невольно перешёл дорогу многим и многим же оттоптал любимые мозоли. Такое редко спускают с рук. Меня вполне могли бы убить, подослав по мою душу толкового спеца, – а они всегда были, есть и будут. Но затевать сложную комбинацию с подставой… Думаю, для моих недоброжелателей по эту сторону фронта – пожалуй, чересчур.

– И что это за версии? Готовы со мной поделиться? –