Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Я прислушивался еще с полчаса. Лес молчал. Неслышно было гула, шагов или лая собак. Только ветер, шуршащий листвой. Убедившись, что опасность миновала, я пошёл к ребятам.

— Всё чисто, бойцы, — негромко сказал я.

Ребята медленно и нерешительно начали вылезать. Лицо Нины было бледным, в глазах плескался неподдельный ужас.

— Стёпа, они ведь нас ищут, да? — дрожащим голосом спросила она. — Нам нужно уходить. Срочно менять место.

К детям вновь вернулся страх. Не ко всем. Я видел, что Мартын достал вторую винтовку и только ждет, когда я ему скажу: «Пошли убивать немцев». Вот только не скажу. Не с этой подготовкой, не сейчас. Да, тут у нас каждый боец, даже Аким. Но лишь я с опытом, с решимостью. Ведь убить человека не просто, тут нужно быть готовым сделать это, а лучше, когда уже все душевные терзания позади. Не для детей такое. И уже не говорю о том, что стрелять не умеют, прятаться, драться…

— Никуда мы не пойдём! — вдруг взвился Аким, кулаки его сжались от обиды. — Это наш дом! Мы только-только обжились! Хватит бегать! Давайте дадим им бой!

Я улыбнулся снисходительной, но усталой улыбкой, отеческой. Экий Акимка-воин!

— Остынь, боец. Кому бой? — я тяжело вздохнул, глядя на отчаянного мальчишку. — Эскадрилье самолётов? Или роте карателей с автоматами? С чем ты на них пойдёшь, с пращой?

Аким хотел возразить, но я его перебил:

— Их не мы интересуем, — сказал я, глядя на Нину. — Для немцев мы мелочь, а мелочь с воздуха не ищут. Нас скорее полицаи по деревням спрашивают. Не будут верить в то, что мы можем сами в лесу прокормиться и что действуем с умом.

— А кого тогда? — спросил Мартын, считая патроны.

— Партизан, — ответил я. — Самолёт кружил над лесом не просто так. Если сюда стягивают разведку, значит, лесной отряд где-то рядом. Совсем близко.

— И что нам теперь? — тихо спросила Нина.

— То, — тяжело вздохнул я. — Уходить придётся. Потому что если здесь начнут прочёсывать лес, нас найдут. Это вопрос времени. А если мы сами выйдем на партизан, у нас появится шанс. Мы одни выживать можем, но только некоторое время и без того, чтобы воевать дальше. Вы же хотите, чтобы мы других детей освободили?

— Хотим, — подхватила мою мотивационную речь Нина.

Я посмотрел на Акима. Он насупился, на лице отразилась горькая обида, а в уголках глаз блеснули слёзы. Мартын помрачнел, нахмурился и теперь нервно теребил край рубахи. Да и Нина уставилась вперед себя, но стеклянным, бессознательным взглядом. Так что так себе, выходит, мотивационная речь.

Я понимал их чувства. Ребята только начали привыкать, что можно не дрожать от каждого шороха. Только расслабились, поверили, что здесь их никто не найдёт. И вот опять собирайся, уходи, бросай насиженное место. В лес, в опасность, в неизвестность. Но выбора у нас похоже нет.

— Ну чего раскисли, не век же нам здесь сидеть, — подбадривая, сказал я. — Но уходить мы не будем сейчас. Сначала надо понять, куда идти.

Мартын задумчиво кивнул. Нина перекрестилась, потом словно испугалась, что за это заругают… И вновь перекрестилась, видимо, на всякий случай.

— На войне неверующих не бывает. Если хочешь молиться, если тебе легче так, то молись, — сказал я, глядя на смущение Нины.

Аким беззвучно ронял крупные слезы, зло утирая их рукавом.

— Ненавижу их, убью, — сквозь слезы, говорил он.

Пусть поплачет. Хуже, когда эмоции внутри и не выплескиваются. Эх! Сколько же работы для детского психолога с этими волчатами. Укусить хотят, а зубы еще не заточены.

Но я уже мысленно готовился к ночному марш-броску. Туда, где наши. Но ребятам об этом говорить сразу не стал, хватит им и без того волнений.

Остаток дня прошел в напряженном ожидании. Я отправился спать первым. Быстро провалился в тяжёлый, тревожный сон, а разбудил меня Мартын уже на закате.

— Стёпа, вставай, — тихо сказал он. — Уже. Ты просил разбудить.

Что-то я… Сон вроде бы тревожный, а все равно спал бы и спал.

В землянке было темно, только щель у входа ещё ловила багровый свет заходящего солнца. Нина и Аким сидели в углу, тихо шептались. Видимо, ребят так напугал разведчик, что они лишний раз старались не высовываться. Мартын сидел на корточках у стены и смотрел на меня серьёзно, без обычной своей хмурой усмешки.

Я указал ему взглядом на выход — мол, выйдем на пару слов. Он едва заметно кивнул, поднялся и вышел. Я следом за ним. Отвёл его подальше, в тень старой сосны, чтобы младшие не слышали. Не хотел зря заставлять их нервничать и тревожиться раньше времени.

— Слушай внимательно, — сказал я, серьезно глядя на него. — Я ухожу в ту сторону, где кружил самолёт. Я думаю, там партизаны. Надо с ними связаться, это наш шанс.

— Опять один? — спросил Мартын. Он не удивился, только в голосе прозвучала глухая, тяжёлая тревога.

— Один, — кивнул я. — Сначала разведка. И если уверюсь, что дорога чистая, вернусь за вами. А вместе опасно. Ты остаёшься за старшего. Я не знаю, сколько меня не будет. Может, час, может, всю ночь. Ждите до вечера, если не вернусь — собирайтесь и уходите на рассвете. Двигайтесь на восток, в сторону Гомеля. Держитесь лесов, на дороги не высовывайтесь, к людям без надобности не показывайтесь. По крайней мере, в этом районе к людям не выходить. А там придумаете чего, кто вы и откуда. Понял?

— Понял, — глухо сказал Мартын. — Только вернись, Стёпа. И это… прости, если что ни так.

— А ты со мной не прощайся. Говори «до свидания». Я вернусь. И слушайте лес. Меньше говорите, больше слушайте. Если что подозрительное, уходите. Зазря не стрелять, могу и я возвращаться. Пусть паролём будет…

— Куропатка, — сказал Мартын. — Вкусная была.

— Пусть куропатка. И если я скажу паролем иное слово, то сразу бежать, значит опасность. Но вот ещё, — я вытянул из кармана оккупационные марки и отдал половину. — На всякий случай держи при себе. Всякое может случиться, вдруг пригодится.

Мартын нехотя взял их, настороженно покрутил в руках бумажки с витиеватыми орлами и свастиками, с мутными готическими надписями. Имперский орел, держащий в лапах дубовый венок со свастикой, был на каждой купюре.

— Тьфу! — плюнул он на одну из купюр. Потом скривился, но все же сунул их в карман, будто гадюку.

— Ладно, — сказал он, а подумав снова повторил: — Только вернись.

— Не раскисать и не падать духом, боец, — усмехнулся я и похлопал его по плечу. — Война завтра не закончится. Еще придется повоевать и тебе. Но