Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— Конечно оплатишь, — закончил за него Буров. И повернулся к пареньку. — Это понятно. А почему в шлюпке прятался? Почему не заявил о себе? Были бы в каюте, кормили бы по-человечески.

Парень потупился, зашмыгал носом.

— Боялся, — прошептал он. — Думал, сдадут. В милицию. А у меня документов нет. И денег. Я… я из дома убежал. Осенью. В Рыбинске.

— Из дома? — спросил Иван Павлович, подходя ближе. — Почему убежал?

— А чего там делать? — парень поднял голову. — Отец пьёт, мачеха злая. Детдомовский я, а оттуда… оттуда сбежал. Всё равно бы послали куда-нибудь на работу горбатиться. Я лучше сам.

— Ишь умный какой! — вновь усмехнулся капитан, но не по злому.

Иван Павлович внимательней рассмотрел этого худого, грязного, напуганного парня, и в груди его закипела глухая, беспомощная злость. Сколько их, таких, бродит по стране после войны и революции? Беспризорники, потерянные дети — ни дома, ни кола, ни семьи. И каждый на своём горьком опыте познаёт правду жизни.

— Как звать-то тебя? — спросил он мягко.

— Мишка, — парень вытер нос рукавом. — Михаил Морозов.

— Слушай, Мишка, — Буров опустился на корточки, заглянул парню в глаза. — Ты не бойся, дрожишь вон весь. Мы тебя не тронем. Так уж и быть, довезем тебя до Нижнего, а там… там уж будь что будет. Может, в детприёмник, а может, и на завод устроишься.

— Спасибо!

Буров обернулся к Трегубовичу. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

— А ты, Савелий, — сказал капитан, и голос его стал жёстче, — дурак. Если б сразу сказал, не пришлось бы этого мальца в гальюне прятать. И котелок свой дурацкий… Тоже мне, подпольщик.

— Виноват, товарищ капитан, — тихо сказал Трегубович. — Не подумал. Пожалел парня. Он же земляк мой. И мать его, Царство ей Небесное, с моей мамкой дружила. Рядом жили. Как увидел его в шлюпке, так сердце и сжалось. Решил помочь. А там… там уже и не знал, как сказать.

— Понятно, — Буров махнул рукой. — Разберемся. А сейчас все за мной. И ты, Мишка, давай тоже.

Вся процессия двинулась на камбуз. Кок, заслышав шум, уже зажигал лампу, ворчал что-то про ночных визитёров. Увидев исхудавшего парня, только вздохнул, покачал головой и полез доставать из печи тёплые щи.

Мишка ел жадно, с хлюпаньем, проливая на стол и давясь. Трегубович сидел рядом, молчал.

— Степан Лукич, — тихо сказал Иван Павлович, отведя капитана чуть в сторонку. — Что с ним будете делать?

— В Нижнем — в детприёмник, — ответил капитан. — Там разберутся. Может, и впрямь на завод устроят. Парень он крепкий, жилистый, при деле будет.

— А с Трегубовичем?

— А что с ним? — Буров пожал плечами. — Доброе дело сделал. Пусть работает. Я его и не наказывал бы, если б не дурацкий котелок. Вот пусть за это теперь за этим беспризорником и следит. Под его ответственность. Ладно, пронесло.

Доктор кивнул, отошёл. Посмотрел на Мишку — тот уже доедал вторую тарелку, облизывая ложку. Глаза уже не бегали испуганно, а смотрели с сытым, усталым спокойствием.

— Доктор, — позвал Трегубович. — Вы посмотрите его? Вдруг заболел? Он же в шлюпке-то ночевал. Сыро, холодно…

— Хорошо, — согласился Петров. — Сейчас закончит есть — зайдём в медкабинет.

Он отошёл к двери, встал рядом с Буровым. Капитан докурил, бросил окурок за борт.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталая усмешка. — Вместо убийцы — беспризорника нашли. Вот тебе и свет в гальюне.

— Всё равно, — ответил доктор. — Хорошо, что нашли. Живой. Не замёрз, не заболел.

— Это да, — согласился капитан. — Ладно, я спать. Утро завтра тяжёлое. Комдива с адъютантом допрашивать. Вам, доктор, после ужина заходите.

Они разошлись. Иван Павлович проводил парня в медкабинет, осмотрел, прослушал — ничего, только лёгкий кашель, горячей смеси выпить и в койку.

Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.

* * *

Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.

— Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!

Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.

— Анастасия Ивановна, — устало сказал Петров, — если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…

— Да не об аресте! — перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. — О муже, доктор, о муже! С ним беда!

— Что случилось?

— Живот у него, — она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. — Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану — он и слушать не хочет. Говорит — притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю — не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!

Иван Павлович поморщился. Ермолин — тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.

— Анастасия Ивановна, — сказал он осторожно, — вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.

— А вы попросите! — она схватила его за рукав. — Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!

Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров