Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

Ланской вставил ранорасширители, разводя края раны. Теперь операционное поле открылось полностью. Слепая кишка — серая, напряжённая, отёчная — виднелась в глубине. Но аппендикса не было видно. Совсем.

— Чёрт, — сквозь зубы произнёс Иван Павлович. — Ушёл в подвздошную ямку. Спайки.

Он осторожно ввёл указательный палец в рану, пытаясь нащупать червеобразный отросток. Пальцы слепой кишки двигались, но аппендикс не давался — он лежал глубоко, ретроцекально, припаянный к задней брюшной стенке.

— Не нахожу, — сказал Петров. — Проблема.

— Может, фиксирован? — спросил Ланской, подавая очередную салфетку.

— Спаян. Плотно. Придётся мобилизовать.

Ермолин вдруг дёрнулся и громко застонал, когда пальцы Петрова надавили на слепую кишку. Местная анестезия начала слабеть.

— Доктор, — прошептал он, — доктор, сил нет…

— Лена, сильнее держите его. — Иван Павлович отвлёкся на секунду, посмотрел на Ермолина. — Николай Николаевич, потерпите. Я введу ещё новокаина — и сразу станет легче. Ланской, шприц.

Ланской подал шприц. Петров быстро вколол новокаин в область брыжейки слепой кишки и в спайки. Подождал минуту, пока подействует.

Ермолин облегчённо выдохнул. Тело его расслабилось, мышцы перестали судорожно сокращаться.

— Теперь легче? — спросила Лена, глядя ему в глаза.

— Да, — выдохнул тот. — Спасибо, дочка.

— Всё, Николай Николаевич, не бойтесь. Доктор Петров — профессионал. Он не раз такое делал.

— Мобилизуем, — сказал Иван Павлович, снова вводя палец в рану. — Ланской, попробуйте надавить снизу, на подвздошную область.

Ланской надавил снаружи, помогая вытолкнуть аппендикс в рану. Вместе, осторожно, не торопясь, они постепенно вывели червеобразный отросток на поверхность.

— Вижу, — выдохнул Петров.

Аппендикс был длинным, отёчным, багрово-синюшным. На одном участке, ближе к верхушке, ткань почернела почти полностью — начиналась гангрена.

— Ещё полдня — и прорвало бы, — сказал Иван Павлович вслух. — И был бы перитонит. Николай Николаевич, вы родились в рубашке.

— Прорвало? — переспросил Ермолин боязливо.

— Не прорвало, — ответил Петров, беря зажим. — Мы вовремя.

Леночка, глядя на гангренозный аппендикс, побледнела ещё сильнее, но не отвернулась. Только губы её задрожали. Она крепче сжала руку Ермолину.

Иван Павлович взял зажим, на секунду задержал дыхание и принялся за самое ответственное — отделение аппендикса. Он знал, что сейчас каждое движение должно быть точным и быстрым: любая ошибка могла стоить пациенту жизни.

— Лигатуру, — сказал он, протягивая руку.

Ланской подал тонкую кетгутовую нить — одну из тех, что прокипятили в котелке на камбузе. Петров осторожно прошил брыжейку червеобразного отростка, завязал узел — туго, надёжно. Ещё один узел — и отросток побелел, кровь перестала поступать.

— Перерезаю, — предупредил он и одним быстрым, точным движением ножниц отсёк брыжейку. Крови почти не было. Затем взял скальпель, обнажил основание аппендикса и отсек его у самой слепой кишки.

Ермолин вздрогнул, но не застонал. Он уже почти не чувствовал боли — только слабость и какую-то странную, липкую дремоту, смешанную с голосом Лены, которая всё ещё рассказывала ему сказку, сжимая его холодную, мокрую ладонь.

— Культю погружаю, — пробормотал Петров, беря иглодержатель с изогнутой иглой.

Он наложил кисетный шов — нить прошла вокруг основания аппендикса, стягивая края раны внутрь. Потянул — и культя скрылась в глубине, аккуратно утопленная в стенке слепой кишки. Поверхность стала гладкой, ровной. Ни крови, ни подтекания содержимого.

— Идеально, — сказал Ланской, наблюдая за его руками.

Петров ничего не ответил. Он тщательно осмотрел операционное поле, проверил, не кровоточат ли сосуды, не ослабла ли лигатура, не выскользнул ли шов. Затем несколько раз промокнул рану стерильными салфетками. Кровь почти остановилась.

— Теперь ваша очередь, Пётр Савельевич, — сказал он, отступая на шаг.

Ланской кивнул, взял иглодержатель и начал зашивать рану послойно. Сначала кетгутом — мышцы. Толстые, сильные, они сомкнулись почти сами, но он всё равно прошёлся несколькими узлами, чтобы наверняка. Потом — шёлком. Подкожную клетчатку. И наконец — кожу.

Ермолин уже почти не дышал. Лена вытерла лоб ему мокрой салфеткой — на её рукаве остались следы пота и засохшей крови.

— Готово, — сказал Петров, разгибая спину. — Скальпель.

Он отложил инструмент, снял перчатки — руки дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которую он не мог унять.

— Спаси Боже, — прошептал Ланской.

* * *

Ермолина осторожно переложили на диван, застеленный чистой простынёй. Лена принесла бутылку с холодной водой — в камбузе нашёлся кусок льда, его засунули в горлышко и крепко завязали тряпицей. Потом завернули в полотенце и положили на живот пациенту.

— Голод и жажда в первые сутки, — продиктовал Петров одному из матросов, растирая затёкшие пальцы. — Ни кормить, ни поить. Камфору по часам. Следить за температурой и пульсом. Если поднимется — собьём обтиранием. Если начнёт бредить — не оставлять одного.

— Запишу, — кивнул тот, черкая карандашом в блокноте.

Лена, шатаясь, вышла на палубу. Там, за фальшбортом, гнусаво кричали чайки. Иван Павлович вышел следом и увидел, как её выворачивает наизнанку — тихо, беззвучно, судорожно. Она стояла, сжимая поручни побелевшими пальцами, плечи мелко тряслись.

Он подошёл, подал ей фляжку с водой.

— Прополощите рот, — сказал мягко. — И пейте по глотку. Не торопитесь.

Лена послушалась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, доктор. Я… я это… не думала, что снова…

— Ничего, — он погладил её по плечу. — Вы справились. Молодцом.

Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, но уже спокойные.

— А вы тоже справились.

— Мы все справились, — ответил Петров.

В салоне уже наводили порядок: Ланской собирал инструменты, матросы складывали испачканные простыни в мешок. Буров стоял у двери, курил, выпуская дым в щель. Увидев Петрова, он достал из кармана плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— На, — сказал он, протягивая. — Выпей.

— Спасибо, Степан Лукич.

Иван Павлович отхлебнул — коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. Он вернул фляжку, но Буров мотнул головой.

— Оставьте себе. Вы сегодня больше заслужили, чем я.

Помолчали. Где-то в машине снова застучали молотки — механики возвращались на вахту.

— Выкарабкается? — спросил капитан, кивнув на Ермолина.

— Если перитонит не начнётся — да, — ответил Петров. — Но мы вовремя. Ещё бы полдня — и прорвало бы. И тогда… сами знаете.

— Знаю, — Буров вздохнул. — Ладно. Арест с него снимаю. Пусть лежит под присмотром жены.

Глава