Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— Начинаем, — сказал он, беря скальпель.

Керосиновые лампы колыхнулись от сквозняка. Кто-то закрыл дверь в салон. И наступила тишина.

Где-то там, за иллюминаторами, занимался холодный рассвет.

* * *

Операционный салон превратился в крепость. Лампы горели ровно, их жёлтый свет ложился на клеёнку, инструменты, и на бледное лицо Ермолина, который лежал на столе, тяжело дыша и часто моргая. Простыня под ним уже взмокла от пота. Анастасия Ивановна осталась за дверью — слышно было, как она всхлипывает и причитает, прижимая болонку. Буров велел матросу не пускать её, даже если будет ломиться силой.

— Доктор, — прошептал Ермолин, глядя на Петрова снизу вверх. — Доктор, я… я боюсь.

— Это нормальная реакция, Николай Николаевич, — ответил Иван Павлович. — Но страх учащает сердцебиение, поэтому постарайтесь отвлечься.

Он повернулся к Ланскому и Лене.

— Вопрос номер один — наркоз.

— Наркоза у нас нет, — сказал Ланской. — Хлороформа на судне никто не держит, эфира — тем более. Есть только спирт.

— Спирт — не наркоз, — отрезал Иван Павлович. — От него пациент разве что захмелеет, а боль не уйдёт.

— Есть ещё опий, — Ланской достал из аптечки маленький пузырёк с мутной жидкостью и настойкой. — Капитан дал. Из судовой аптечки. Несколько капель.

— Опий? — Петров взял пузырёк, понюхал, покачал головой. — Притупит боль, да. Но сознание не выключит. Пациент будет в себе. А когда я начну резать…

Он не договорил. Ермолин на столе побелел ещё больше.

— А коньяк? — спросила вдруг Лена. — Говорят, раненых на фронте поили… для храбрости.

Буров, который стоял у двери, вдруг полез в карман кителя и достал плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— Есть, — сказал он, протягивая. — Настоящий, из Нижнего. Для себя берёг. Но если нужен…

— Коньяк потом, после, — сухо сказал Петров. — Пауиенту тем более нельзя, от него кровь разжижается, давление скачет. И потом… алкалоиды с алкоголем — смесь опасная.

— Так что же делать? — спросил Ланской, оглядываясь. — Без наркоза резать — он умрёт от шока.

Иван Павлович молчал, перебирая в голове варианты. В полевых госпиталях он оперировал и без наркоза, когда приходилось — ампутации под крик, удаление осколков под стон. Но там — молодые солдаты, там — адреналин, там — выбор между смертью и жизнью. Здесь — толстый, испуганный чиновник, который никогда не знал настоящей боли.

— Местная анестезия, — сказал он наконец. — Новокаин. Есть на судне новокаин?

— Новокаин? — Ланской пожал плечами. — Имеется.

Доктор протянул Ивану Павловичу пузырек.

— Вот.

Иван Павлович проверил этикетку, понюхал жидкость — пахло спиртом, но в пределах нормы. Набрал в шприц.

— Николай Николаевич, — сказал он, наклоняясь над Ермолиным. — Я буду делать уколы. Больно, но терпимо. Вы не дёргайтесь, дышите. Онемеет. Но боли не будете чувствовать. Поняли?

— П-понял, — прошептал толстяк.

Петров начал вкалывать новокаин вокруг операционного поля — в кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Ермолин закусил губу, побелел ещё больше, но терпел. Лена взяла его за руку.

— Смотрите на меня, Николай Николаевич, — сказала она. — Не на доктора, не на инструменты. На меня.

— А т-ты кто? — выдавил Ермолин.

— Я Лена. Вы… — она расстерялась, не зная как подбодрить больного. — Вы… вы сказки любите?

— Сказки? Ну… люблю. В детстве слушал, матушка часто рассказывала.

— Ну вот и отлично. Я вам тоже буду сказки рассказывать. Жили-были…

Она начала говорить — тихо, монотонно. Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу. Ермолин слушал, сжимая её руку, и, кажется, чуть успокоился.

— Всё, — сказал иван Павлович, откладывая шприц. — Ввел. Сейчас проверим, как работает.

Он взял тонкий зажим и слегка ущипнул кожу на операционном поле.

— Чувствуете?

— Нет, — удивлённо сказал Ермолин. — Совсем ничего.

— А здесь? — Петров ущипнул чуть сильнее.

— Всё равно нет. Доктор, вы… вы меня заколдовали?

— Не заколдовал, а обезболил, — Петров выпрямился, обернулся к Ланскому. — Начинаем. Скальпель.

Ланской молча подал инструмент.

Лена продолжала говорить — про то, как волк помогал царевичу, про ковёр-самолёт, про невидимую шапку. Её голос был ровным, гипнотическим. Ермолин смотрел на неё не мигая.

Иван Павлович взял скальпель. Инструмент лежал в ладони привычно, будто и не было этих дней, заполненных расследованиями, допросами и страхом за людей. Рука была твёрдой. Никакой дрожи. Он знал: сейчас нельзя ошибаться.

— Лена, — сказал он негромко. — Держите его руку. Говорите с ним. Не замолкайте.

Лезвие коснулось кожи в правой подвздошной области. Иван Павлович нажал ровно настолько, чтобы рассечь дерму и подкожную клетчатку. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная.

Ермолин дёрнулся.

— Ой! — застонал он, зажмурился, попытался отодвинуться. — Ой, больно же!

— Тише, тише, — Лена склонилась над ним, сжала его руку. — Николай Николаевич, смотрите на меня. Только на меня. Я же вам сказку рассказываю. Помните, волк царевича по лесу нёс? А впереди — избушка на курьих ножках…

— Бо-ольно… — простонал Ермолин, но дёргаться перестал. Глаза его, мутные от страха и боли, уставились на Лену, цепляясь за её голос, как за спасительную нить.

— Дышите ровнее, — сказал Петров, не поднимая глаз. — Ланской, салфетку.

Ланской подал стерильную марлю. Иван Павлович быстро промокнул кровь и продолжил разрез — чуть глубже, рассекая подкожную жировую клетчатку. Слой был толстый — чиновник питался хорошо, это создавало дополнительные трудности. Мышцы напряглись, и Петрову пришлось шире развести края раны крючками.

— Апоневроз, — пробормотал он. — Рассекаю. Ланской, приготовьте зажимы. Сейчас пойдёт кровь.

Он разрезал апоневроз — плотную белую пластину, покрывавшую мышцы. Кровь усилилась. Прямые мышцы живота раздвинулись с трудом — они были тугими, спазмированными от боли.

— Зажим! — коротко бросил Петров.

Ланской вовремя подал инструмент, и доктор быстро пережал мелкие сосуды, кровоточащие в ране. Его пальцы двигались автоматически, натренированно, словно сами знали, куда идти, что искать, где браться.

Лена не замолкала:

— … а в избе той Баба-Яга сидит, костяная нога. И говорит она царевичу: «Фу-фу, русским духом пахнет. Зачем пожаловал, добрый молодец?» А царевич ей кланяется…

Ермолин слушал, затаив дыхание. Он уже не стонал — только тяжело дышал, и рука его, сжимавшая Ленину ладонь, была мокрой от пота.