ЮНКОР - Влад Винтер

городу мимо домов, памятников, деревьев, редких прохожих на тротуарах. Но вот сверкает зеркальной поверхностью Цемесская бухта, «Икарус» выбирается на трассу, и вскоре Новороссийск остается позади.

Я смотрю в окно. Наглая физиономия «Промокашки» стоит перед глазами. Эх, даже жалко, что не удалось хорошенько врезать по этой роже, поучить парнишку уму-разуму. Может, станет умнее и поймет, что гнобить тех, кто слабее, не всегда безопасно.

— Матвеев, а ты где в Москве живешь? — спрашивает вдруг Оля.

— В Новых Черемушках.

— А метро у вас есть?

Этот вопрос ставит меня в тупик, так как не знаю, была ли открыта станция к 1974 году.

— Есть, — отвечаю.

Надо будет уточнить, так ли это.

— А я — на Новослободской.

Говорит с гордостью, и я ее понимаю. В мое время жить рядом с кольцевой станцией метро тоже было престижно. И квартиры были дорогие, — наверняка, подороже, чем сейчас.

— Хороший райончик, — отзываюсь я.

— Бывал у нас? — оживляется Синявина.

Да, бывал, бывал, конечно. Особенно запомнилось посещение в 2006-ом году. Мы снимали тогда новый фильм в Селезневских банях. Как же он назывался? Ах, да, «Нежные глотки». В главных ролях — я, моя жена Ангелина Барышникова, которую любители порнухи из «нулевых» и «десятых» знают под псевдонимом Angel Lust, и еще одна девочка была, блондиночка такая, имя не помню.

Режиссером был Дирти Ди — ну, или Руслан Ивкин, забавного вида толстячок, которому съемки так надоели, что он, изредка на нас поглядывая, читал «Ночной дозор» Лукьяненко.

Блондиночка была очень хороша, я малость завелся и вышел из образа, слишком увлекшись ублажением новой актрисы. Ангелина приревновала, устроила истерику и отказалась сниматься.

Дирти Ди только плечами пожал: завтра, мол, доснимем. Геля оделась, бросила — «Жду в машине», и убежала.

Блондиночка вся в слезах — тоже. Насколько знаю, девчонка из порно ушла, карьеры в этой «индустрии» не сделала. И слава Богу.

Мы с Дирти Ди собрали аппаратуру. Я у него книжку попросил. Прочел за ночь, понравилось больше чем фильм с Хабенским.

Фильм, кстати, доснимать не стали — так, с ревнивой истерикой Гели, выложили на сайт. В итоге «Нежные глотки» студии принесли больше бабла, чем все фильмы, снятые в тот год.

— Бывал, — говорю. — С матерью в музей ездили.

— Достоевского?

— Ага.

— Мы с родителями тоже там были.

Я хочу спросить, кем работают ее родители, но проглатываю вопрос, — у меня нет цели дружить с Синявиной, и, тем более, я не хочу, чтобы девчонка в меня втрескалась. Потом проблем не оберешься, а у меня в СССР свои цели.

Отворачиваюсь к окну, но Оля намека не понимает.

— Денис, а когда начнем репортаж писать?

— Завтра в библиотеке, — отвечаю. — Но ты уже можешь начать.

Оля достает блокнот. Пару минут сидит, кусая острыми белыми зубами карандаш. Вздыхает и прячет свою канцелярию в сумку — понятно, не идет пока работа.

Некоторое время едем молча. За окном проплывают знакомые уже пейзажи: то море, то горы, то опрятные домики придорожных поселков.

Стараюсь думать о том, кто живет в этих домиках, но невольно прокручиваю в голове события дня. Встреча с ветеранами — это было невероятно! Меня, испорченного пришельца из 21 века, проняло до глубины души. И одновременно — стычка с тем гопником в гаражах. Хороший контраст: герои, которые защищали страну, и паразиты, которые в этой стране иногда встречаются. СССР — он разный. И чем дальше, тем, очевидно, больше различных граней я буду видеть.

В салоне начинается какая-то движуха. Вожатые — наша Анна Андреевна и высокая костлявая девица из «Стремительного» — поднимаются со своих мест, идут в конец автобуса, долго там возятся, а затем начинают что-то раздавать пионерам. Что они раздают, становится понятно сразу.

— Еда!

— Наконец-то!

С последним воплем я полностью солидарен — наконец-то. Под ложечкой давно и основательно сосет: почти целый день на двух пирожках и пирожном. Пора, в самом деле, подкрепиться. Интересно, что там несут вожатые?

— Держи, Денис, — Анна Андреевна протягивает мне небольшой сверток, затем еще один, точно такой же. — А это Оле передай.

Вожатые следуют дальше, наделяя пищей оголодавших «орлят». Но что же там? Разворачиваю лоснящуюся от жира бумагу, и тут же мне в нос ударяет запах мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Вот она, товарищи! Советская колбаса. С салом. Значит, любительская.

Колбаса зажата между двумя кусками «бородинского». Все по-простому, ничего лишнего. И не надо больше ничего.

Кусаю. Мама дорогая! То, что я ел в 2026 году — это что было вообще? Что за продукт? Кто вообще мог назвать его колбасой? Вот она, колбаса!

Закрываю глаза, пытаясь осознать этот вкус. Он не навязчиво-яркий, как у знакомого мне продукта. Вкус советской колбасы — насыщенный, плотный и какой-то… деловитый что ли. Не могу объяснить. Это нужно пробовать! В этой колбасе ты сразу чувствуешь — вот оно мясо, вот оно — сало. И легкий привкус какой-то пряности. Кардамон, что ли.

Доедаю бутерброд, сминаю бумажку. В желудке разливается сытость — настоящая, основательная. А ведь бутер-то был совсем небольшой.

— Бумажки давайте.

Костлявая вожатая из «Стремительного» протягивает мне ведерко. Бросаю бумажку. То же самое делает Оля.

— Ребята, кто хочет пить, подходим сюда! — громко сообщает Анна Андреевна.

Пионеры тянутся в конец салона, где наша вожатая наделяет их живительной влагой.

— Ну, Денис, ты идешь? — нетерпеливо спрашивает Оля.

— Угу.

Поднимаюсь со своего места. Покачиваясь и опираясь на бока кресел, на которых сидят пионеры, направляюсь к Анне Андреевне.

Вожатая сидит на заднем кресле, держа в руках большой термос и пластиковый раскладной стаканчик.

— Держи стакан!

Беру в руки стакан, протягиваю ей. Анна начинает наливать питье из термоса, наклонившись так, что ворот рубашки с расстегнутой верхней пуговицей провисает, открывая волнующий вид две загорелые, плотные округлости. Удержаться, не наслаждаться исподтишка этим видом мог бы разве что буддийский монах.

Вожатая заканчивает наливать мне напиток и поднимает голову. Я отвожу взгляд слишком поздно. Идеальные по рисунку строгие скулы Анны розовеют.

— Ну, пей, раз пришел, — говорит она излишне строго для того, чтобы я поверил в ее строгость.

Одним долгим глотком осушаю стакан. В нем — яблочный сок.

— Спасибо, Анна Андреевна, — протягиваю ей стакан.

Вожатая принимает посуду и, — не думаю, что мне показалось, — касается пальцем моей руки.