Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— Так и положено.

Я достала книгу и начала записывать уже не имена, а места. Не “Мирон — ткань”, а “второй ряд, левый навес, место первое, перекладина, старший — Мирон Ткач”. Не “Ефим — скобы”, а “ремесленный ряд, кузнечный угол, работа по петлям и крепежу, взнос работой”. Лист сразу стал выглядеть серьёзнее. Из обещаний получалась схема.

— Общий знак ярмарки нужен, — сказала я.

Остап нахмурился.

— Знак уже есть. На воротах.

— Нет. Знак для наших рядов. Чтобы люди понимали, что это не лавка Ульяны отдельно, не ткань Мирона отдельно, не работа Ефима отдельно, а общая ярмарка. Честная запись, открытая цена, возвращённое место. Нужен один знак на каждую лавку, где ряд принят.

— Опять красивые слова.

— Некрасивые тоже можно. Только их на вывеску хуже вешать.

Из темноты у ворот донёсся короткий смешок. Это пришёл Савелий, с охапкой свежих планок под мышкой. За ним, кутаясь в платок, шла Рада Суконница с ящиком красок, а следом — две Матрёнины девушки, нагруженные тряпками и связкой старых верёвок.

— Общий знак? — переспросил Савелий. — Если вы сейчас предложите голубка, цветочек или вдовью птичку, я уйду домой.

— Весы, дорога и открытая ладонь, — сказала я. — Весы — честная мера. Дорога — ярмарка. Ладонь — открытый сбор.

Рада поставила ящик на снег и задумчиво провела варежкой по крышке.

— Нарисовать можно. Только не слишком мелко. На морозе тонкая линия сядет криво.

— Вырезать тоже можно, — сказал Савелий уже менее сердито. — Круг, в нём три дороги, под ними ладонь. Весы сбоку.

— Весы в центре, — возразил Остап. — Так старый знак держался.

Я смотрела, как они спорят, и впервые за вечер почувствовала не страх, а движение. Не моё одинокое упрямство, а общее. У каждого был свой характер, своя обида, свои привычки, но все они уже говорили не “если”, а “как”.

Ульяна пришла ближе к полуночи. Я ожидала, что она будет возмущаться, зачем её подняли, но она появилась с корзиной, из которой выглядывали свёртки свечей, два полотна для прилавков и деревянная коробка с мелом.

— Матрёна разбудила пол-улицы, — сказала она, ставя корзину на лавку. — Вторая половина сама не спала, ждала, что нас всех до утра заберут.

— Кто-нибудь передумал? — спросила я.

— Пока только муж Аглаи. Говорит, свечной угол — это хорошо, но детей кормит не угол, а спокойная жена.

— Аглая придёт?

— Придёт. Но злая. Так что лучше не улыбайтесь ей первой.

Остап отложил фонарь.

— Значит, работаем.

Эта ночь не была похожа на героическую подготовку из сказки, где люди внезапно становятся дружной семьёй и всё ладится от одного вдохновляющего слова. Всё шло тяжело, криво, с руганью, ошибками и переделками.

Первую лавку медового ряда пришлось чистить заново: под полкой обнаружилась плесень, и Ульяна отказалась ставить туда товар, пока доску не вынесут. Ефим пришёл с мешком скоб, увидел навес, ударил по стойке кулаком и заявил, что “это добро держится на честном слове, а честные слова сегодня все заняты в книге”. Пришлось искать подпорку. Трифон приволок колесо, которое, по его словам, “ещё послужит”, но Савелий сказал, что оно послужит только примером, как делать нельзя. Они сцепились так громко, что Ратмиров стражник у ворот кашлянул, напоминая о себе.

Ратмир действительно поставил охрану. Двое стояли снаружи главных ворот, один — у боковой калитки, ещё один обходил задние склады. Они не лезли в работу, не задавали вопросов мастерам, не изображали власть на чужой земле. Просто были там, где в темноте могли появиться люди Златы. Это оказалось важнее любых обещаний.

Я ходила от ряда к ряду с книгой и отдельными листами для копий. Сначала пыталась держать всё в голове, потом поняла, что путаю места и взносы. Пришлось остановиться, сесть прямо на ящик у весовой и разбить работу на три списка: “место”, “работа”, “мера”.

— Вы опять всё усложняете, — сказал Остап, заглянув через плечо.

— Я всё записываю, чтобы завтра это нельзя было упростить против нас.

— Мудрёно сказано.

— Зато понятно, если прочитать дважды.

Он хмыкнул и сел рядом.

— Давайте. Медовый ряд: Ульяна, Аглая, Матрёна с поясами?

— Матрёна не медовый ряд.

— Зато рядом с Ульяной ей спокойнее.

— Ряд должен быть по ремеслу, а не по страху.

— Страх тоже ремесло, если долго жить в Северине.

Я подняла на него глаза. Он смотрел упрямо, но уже не спорил ради спора. Он думал о людях, которых знал дольше меня.

— Хорошо, — сказала я. — Матрёна временно у медового ряда до первого торга, но в книге пишем: плетёный угол, место третье, требует отдельного ряда при расширении. Не прячем правду.

— Сойдёт.

— Ткацкий: Мирон, Рада с сукном и красками, кто третий?

— Матрёна могла бы…

— Остап.

— Ладно. Есть Варвара Нитяная, но она не придёт. Боится.

— Почему?

— Сын служит у Ружинских в обозе. Ей уже передали, что если она поставит товар на вашей ярмарке, его выгонят.

Вот так. Я опустила перо. Злата била не по доскам. По семьям, заработку, завтрашнему хлебу. Варвару Нитяную я ещё не видела, но уже чувствовала, как несправедливо требовать от неё храбрости, если расплачиваться придётся сыну.

— Мы не можем тащить её силой, — сказала я.

— А без третьего ткацкий ряд неполный.

— Есть кто-то ещё?

Остап помедлил.

— Есть Настасья, жена Мирона. Она ткёт не хуже него, но в списках числится при доме, не отдельным мастером.

— Она имеет работу? Товар? Люди знают её руку?

— Знают.

— Тогда спросим её. Не Мирона. Её.

Остап прищурился.

— Вы хотите вписать жену отдельно от мужа?

— Если ряд держится на её работе, почему нет?

— Потому что Совет скажет, что это одно хозяйство.

— Тогда пусть скажет вслух, что женский труд не считается отдельным, если женщина замужем. Посмотрим, сколько ткачих после этого останется на стороне Совета.

Остап долго смотрел на меня, потом вдруг коротко рассмеялся.

— А вы опасная, хозяйка.

— Нет. Я просто начинаю понимать, где у них швы.

Настасью привели через час. Вернее, она пришла сама, в тёплом платке, с узлом ткани под мышкой и таким лицом, что Мирон, увидев её, сразу понял: спорить бесполезно.

— Ты почему не дома?