Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— Я больше не собираюсь быть той, кого удобно списать, — сказала я.

Ратмир ничего не ответил. Но когда я всё-таки посмотрела на него, увидела не жалость, не подозрение и не ту служебную осторожность, с которой он встретил меня в первый день. В его лице было уважение. Сдержанное, неуютное, будто он сам ещё не решил, что с ним делать, но уже не мог убрать.

И этого оказалось достаточно, чтобы я снова открыла книгу.

К трём часам ночи у нас появились три рабочих ряда: ещё неровные, собранные наспех, но уже такие, которые можно было показать свидетелю. В медовом ряду Ульяна, Аглая и Матрёна поставили товар, меры и взносы. В ткацком — Мирон, Настасья и Рада закрепили места, вывесили ткань и образцы. В ремесленном — Савелий, Ефим и Трифон собрали общую стойку, разложили работу и внесли свои обязательства не словами, а вещами: планками, скобами, осью и записью на утренний ремонт.

Я сверяла книгу с копией. Остап проверял дощечки. Ратмир поставил свидетельную отметку не на каждую строку, а на общий лист принятия трёх рядов: “Осмотрено до рассвета, требуется подтверждение первым звоном”. Формулировка была осторожной, но честной. Он не давал нам победу раньше времени. Он фиксировал, что мы сделали работу.

Потом начались новые проблемы.

Федот прибежал со стороны ворот запыхавшийся, красный от мороза.

— Там Варвара Нитяная, — сказал он. — С сыном. И ещё двое.

Остап поднялся.

— Я же говорил, она не придёт.

— Пришла, — Федот сглотнул. — Только плачет.

Варвара стояла за воротами, не решаясь войти. Невысокая женщина в старой шубе, с натруженным лицом и узлом поясов на руках. Рядом с ней был парень лет семнадцати, худой, злой и испуганный одновременно. За ними держались ещё две женщины с похожими узлами.

— Я не могу, — сказала Варвара, как только увидела Ульяну. — Мне передали: если моё место появится у Вороновой, сына выгонят из обоза Ружинских. Мы без его платы не проживём.

Парень резко шагнул вперёд.

— Я сам уйду.

— Молчал бы, Борис, — устало сказала Варвара. — Сам он уйдёт. А есть что будем? Твои гордые сапоги?

Он отвернулся, сжав рот.

Я смотрела на них и понимала, что вот он — настоящий выбор, который нельзя решить красивым словом. Если я впишу Варвару, она может потерять доход сына. Если не впишу, Злата получит доказательство, что страх сильнее ярмарки.

— Я не буду записывать вас против вашей воли, — сказала я.

Варвара посмотрела с такой растерянностью, будто ждала другого.

— Тогда зачем мне место?

— Место можно оставить спорным до утра. Не пустым. Не переданным. Спорным. В книге будет написано: “Варвара Нитяная явилась с товаром, право заявлено, решение отложено по угрозе стороннего давления”. Это не заставит вас платить. Но и не позволит завтра сказать, что вы не пришли.

Ульяна медленно кивнула.

— Хорошая строка.

— Строкой сына не накормишь, — сказала Варвара.

— Зато строка может доказать, кто у него хлеб отнимает, — ответила я. — Если его выгонят после вашей явки, это будет уже не слух, а давление на мастера через семью. При свидетелях.

Ратмир, стоявший у ворот, шагнул ближе.

— Если такое случится, подадите заявление мне. Не через управу Ружинских. Непосредственно.

Варвара с подозрением посмотрела на него.

— А вы примете?

— Приму.

— Потому что госпожа велела?

— Потому что угроза заработку за участие в законном торге — это нарушение порядка.

Парень Борис впервые посмотрел на Ратмира без злости. Варвара долго молчала, потом протянула мне один пояс. Узкий, серый, с тёмной каймой.

— Один. Не ряд. Не место. Просто чтобы было видно, что я приходила.

— Запишем именно так.

Это не делало ряды сильнее по правилу первого звона, но делало площадь честнее. И люди это видели.

Варвара ушла до рассвета. Не осталась. Но её пояс лёг в отдельный ящик “спорные права”, и Савелий сам вырезал маленькую временную планку без номера. На ней было написано не имя, а коротко: “заявлено”.

Когда я увидела эту планку, то поняла: общий знак ярмарки уже работает. Не магией. Люди начали искать форму не для победы, а для правды.

Последний час перед рассветом растянулся бесконечно.

Мороз усилился. Фонари горели тускло. У мастеров краснели глаза, голоса садились, движения становились тяжёлыми. Ульяна заставила всех по очереди пить горячий взвар, который принесла Матрёна в закутанном кувшине. Ефим пытался отказаться, но Аглая сказала, что кузнец без голоса не сможет ругаться с Советом, и он послушно взял кружку.

Я тоже выпила, обжигая губы. Горячее разлилось по груди и вернуло немного сил.

Книга была заполнена. Три ряда обозначены. Общий знак висел над каждым. Список взносов лежал в весовой под копией. Ратмир поставил отметку свидетеля. Остап трижды проверил лавки. Оставалось открыть ворота на рассвете, впустить тех, кто придёт смотреть, и провести первое признание рядов до звона.

— Главный ключ у тебя? — спросил Остап, подходя ко мне.

— У меня ключ для первого звона.

— Не тот. От ворот.

Я полезла в карман накидки, где лежала связка, полученная в первый день. Маленький ключ от сторожевой, второй — от боковой калитки, большой почерневший от главной створки. Металл звякнул в ладони.

Два маленьких ключа.

Большого не было.

Я решила, что он зацепился за ткань, вывернула карман, потом второй, потом сунула руку под край накидки, проверила пояс, внутреннюю складку платья, стол в весовой, ящик у лавки. Кровь начала стучать в висках, но я заставила себя не суетиться. Остап уже понял по моему лицу. Ратмир тоже.

— Когда вы открывали ворота последний раз? — спросил он.

— Вечером. Потом Остап закрывал.

— Я закрывал своим, — сказал Остап. — Главный ваш оставался у вас.

— Он был на связке.

Ратмир взял у меня два оставшихся ключа, осмотрел кольцо. Оно было целым. Не разогнутым, не сломанным. Большой ключ сняли аккуратно.

Снаружи за воротами уже слышались первые голоса. Город просыпался. Люди шли смотреть, состоится ли признание трёх рядов. На востоке небо светлело тонкой ледяной полосой.

Остап ударил посохом по снегу.

— Без главного ключа ворота не открыть до первого звона.

Я посмотрела на закрытые створки, за которыми собирались люди, потом на три ряда, готовые принять утро. И только тогда поняла, что Злата всё-таки нанесла удар раньше рассвета.

Главный ключ