Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— Потому что дома станок, дети спят, а мой узор тут без меня записать пытаются.

— Настасья…

— Молчи, Мирон. Когда твоё место возвращали, я молчала. Теперь моё пишите.

Она развернула ткань. Полотно было серо-синим, с тонкой светлой полосой, спокойное и крепкое. Не праздничное, не дорогое, но такое, которое покупают не из прихоти, а потому что оно будет служить долго.

Я записала её отдельной строкой. Настасья смотрела на перо так, словно от каждой буквы зависело больше, чем от трёх гривен. Мирон стоял рядом, хмурый, но молчал. Когда я закончила, он взял жену за локоть, не удерживая, а просто касаясь.

— Раньше надо было так, — сказал он глухо.

— Раньше ты тоже молчал, — ответила Настасья. — Теперь будем оба шуметь.

Ткацкий ряд стал полным не на бумаге, а на моих глазах: Мирон, Настасья, Рада. Ткань, узор, краски и вывески. Открытые взносы: три гривны, полотно, работа красками. Старшим они выбрали Мирона, но Рада потребовала записать, что по цвету и вывескам последнее слово за ней, иначе она “такой синий разведёт, что весь ряд будет как замёрзший синяк”. Я записала. Спор тут же стих.

Ближе к двум часам ночи пришла Аглая Свечница. Злая, как и обещала Ульяна. Она принесла две корзины свечей, поставила их с таким стуком, что Федот отскочил.

— Муж сказал, что я потеряю разум, место и покупателей, — сообщила она. — Я ответила, что разум мне давно мешает, место уже теряла, а покупатели любят свет. Пишите.

— Свечной угол в медовом ряду? — уточнила я.

— Нет. Свечной угол рядом с медовым, но не под медовым. Я не приложение к пряникам.

Ульяна с достоинством подняла подбородок.

— А кто тебя приложением назвал?

— Никто. Поэтому заранее предупреждаю.

Они обменялись такими взглядами, что Остап поспешно отошёл к навесу. Я нашла в книге новую строку и записала свечной угол отдельно, рядом с медовым рядом, но в составе первого полного ряда. Старшинство оставили за Ульяной по общему месту, за Аглаей — по свечной мере. Неловкое решение, но честное: один ряд мог держать несколько ремёсел, если они стояли под общей записью и не спорили о цене.

— Не спорили? — переспросила Аглая, прочитав формулировку. — Мы с Ульяной?

— По книге — не спорите.

Ульяна взяла лист, прочла и буркнула:

— По книге, значит, будем умнее, чем в жизни.

Это приняли.

Ремесленный ряд оказался самым тяжёлым. Савелий хотел место у света, Ефим — у выхода, потому что ему таскать железо, Трифон требовал широкий проход для колеса. Каждый был прав, и от этого спор тянулся дольше. Я сначала пыталась развести их по углам, потом поняла, что тогда ряд распадётся и не будет считаться полным. Пришлось рисовать схему на обороте испорченного листа: три соседних места, общий навес, проход для тележного колеса, стол для резьбы, крюк для железа, ящик для мелочей.

— А знак где? — спросил Савелий.

— Над общей стойкой.

— Общей стойки нет.

— Будет.

Он посмотрел на Ефима. Ефим посмотрел на Трифона. Трифон вздохнул так, что пар поднялся изо рта.

— Ладно. Я дам ось.

— Я — скобы, — сказал Ефим.

Савелий почесал затылок.

— А я вырежу планку. Только если кто-то назовёт её “красивенькой”, уйду.

— Запишем: “общая стойка ремесленного ряда, создана тремя мастерами”, — сказала я. — И каждый получит строку.

— Строка нынче дороже гвоздя, — проворчал Ефим.

— Гвоздь без строки завтра объявят собственностью управы, — ответила я.

Он подумал, затем кивнул.

Так появилась первая общая вещь новой ярмарки.

Ратмир вернулся к весовой, когда мы уже ставили стойку. Он не подходил близко, наблюдал от дверей. Я заметила его не сразу: была занята тем, что держала фонарь, пока Савелий примерял планку, а Ефим пытался объяснить Трифону, что колесная ось не становится ровнее от громких советов.

— У ворот спокойно, — сказал Ратмир.

— Люди Златы не приходили?

— Дважды проходили мимо. Стража их не задерживала, но дала понять, что ворота под наблюдением.

— Спасибо.

— Это не любезность. Если подготовку сорвут ночью, утром начнётся спор не о рядах, а о том, кто виноват в беспорядке.

— Всё равно спасибо.

Он посмотрел на площадь. Три ряда уже проявлялись в темноте: не нарядные, не готовые, но обозначенные. На каждом горел фонарь. Над лавками висели временные планки с общим знаком — круг, три дороги, весы и открытая ладонь. Рада ругалась, что весы вышли кривоваты, но Савелий сказал, что кривые весы — это уже намёк на городскую управу, и лучше так не оставлять. Пришлось перерисовать.

— Вы это придумали? — спросил Ратмир, глядя на знак.

— Не одна. Я предложила, они переделали, потом поспорили, потом снова переделали.

— Так обычно и рождаются правила, которым люди верят.

Я не сразу ответила. От усталости мысли становились медленнее, но его слова всё равно легли в меня тёплой искрой.

— Вы сегодня необычно добры, Ратмир Олегович.

— Я не добр. Просто вижу, что работа есть.

— Для вас это одно и то же?

— Нет. Работа надёжнее.

Я улыбнулась краем губ, не поднимая глаз от книги.

— Тогда у нас с вами почти полное согласие.

Он задержался рядом, пока я записывала общий знак. Писать было трудно. Пальцы озябли, перо цеплялось за бумагу, чернила густели. Я ошиблась в слове “ремесленный”, зачеркнула, переписала. Ратмир молча подвинул фонарь ближе. Не взял перо. Не предложил написать за меня. Просто сделал так, чтобы я видела строку.

Это было именно то, что я могла принять.

— Вы не похожи на женщину, которую я видел раньше, — сказал он негромко.

Я не подняла головы, но перо остановилось.

Вокруг стучали, спорили, смеялись устало и зло. Ульяна велела Федоту не таскать свечи рядом с краской. Остап проверял ворота. Мирон с Настасьей развешивали ткань, и их тени ложились на снег двумя длинными полосами. Никто не смотрел на нас, но мне всё равно показалось, что эти слова прозвучали громче, чем надо.

— Раньше вы меня часто видели? — спросила я.

— Достаточно, чтобы запомнить молчание.

— Может быть, тогда мне нечего было сказать.

— Может быть. А может, вам не давали говорить.

Я закрыла книгу. Перед глазами на мгновение всплыл коридор, закрытая дверь, голос Всеволода: “Не подписывай сразу”. Потом другое — Злата у зеркала,