Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Глава 8. Злата покупает город

Глава 8. Злата покупает город

Эта мысль не ударила сразу. Сначала я ещё продолжала смотреть на пустое место на связке, словно большой почерневший ключ мог вернуться от одного моего упрямого взгляда. Потом за воротами громче заговорили люди, кто-то засмеялся, кто-то постучал в створку кулаком, и реальность встала передо мной во весь рост.

Рассвет уже начинался.

Три ряда были готовы. Не идеально, не празднично, не так, как хотелось бы открыть настоящий зимний торг, но готовые достаточно, чтобы показать городу: ярмарка не мертва. На медовом ряду стояли свечи Ульяны и Аглаи, пряники, плетёные пояса Матрёны; на ткацком висели полотна Мирона, Настасьи и Рады; у ремесленного ряда под общим знаком лежали планки Савелия, скобы Ефима, колесо и ось Трифона. Записи были сделаны, взносы отмечены, места распределены, общий знак висел над каждой частью ряда.

И всё это могло стать ничем из-за одного отсутствующего куска железа.

— Не паникуем, — сказала я, хотя в первую очередь говорила это себе.

Остап посмотрел на меня так, что стало ясно: он уже готов паниковать за всех нас, но из уважения к старости и посоху держится.

— Без главного входа люди не зайдут, — сказал он. — А если не зайдут до первого звона, ряды не признают.

— Есть боковая калитка.

— Боковая ведёт к сторожке, там проход узкий, товар не пронесёшь, толпа застрянет, а городские скажут, что это не открытие торга.

Ратмир держал в руках мою связку с двумя оставшимися ключами. Он осмотрел кольцо ещё раз, провёл пальцем по металлу, где должен был висеть большой ключ, потом поднял голову к воротам. За ними уже слышалось больше голосов. Люди подходили, останавливались, спрашивали друг друга, почему не открывают. В этом ожидании было ещё любопытство, но очень скоро оно могло превратиться в насмешку.

— Кто имел к связке доступ? — спросил Ратмир.

— Я, — ответила я. — Она была у меня.

— Когда вы доставали её последний раз?

Я попыталась восстановить ночь по кускам: весовая, списки, общая стойка, Варвара у ворот, горячий взвар, книга, фонарь, разговор с Настасьей, спор о ремесленном ряде, Ратмирова отметка, Остап у лавок. Всё перемешивалось от усталости, но одно я помнила точно: связка лежала у меня в кармане. Я не передавала её никому.

— Вечером, когда проверяла лавки, — сказала я. — Потом не доставала.

— Карман могли разрезать?

Я провела рукой по ткани накидки. Целая. Подкладка тоже. Никакого следа.

— Нет.

Остап скрипнул зубами.

— Значит, сняли с кольца, пока все бегали по рядам.

— Кто? — спросила Аглая, подошедшая с корзиной свечей. — Тут всю ночь стража была.

— Стража стояла у ворот, — ответил Ратмир. — Не у кармана госпожи Вороновой.

Ульяна, до этого молчавшая, подошла к нам и посмотрела на связку.

— Аккуратно сняли. Не воришка с голодными руками. Тот, кто знал, что искать.

Мне не нужно было произносить имя вслух. Оно уже стояло между нами, красивое, дорогое, пахнущее мехами и чужими деньгами.

Злата.

За воротами вдруг раздался знакомый женский голос:

— Неужели хозяйка зимней ярмарки не может открыть собственные ворота?

Площадь будто сжалась.

Остап шагнул к створке, но Ратмир остановил его коротким движением руки. Я подошла ближе к воротам и через щель между досками увидела то, чего, наверное, и следовало ждать.

Злата Ружинская стояла перед главным входом в светлой меховой накидке. За ней — двое советников, которых я помнила по залу управы: сухой пожилой с цепью и молодой, вечно поглядывавший то на председателя, то на Злату. Рядом держались трое мужчин с папками, двое городских сборщиков, несколько купцов в богатых шубах и тот самый человек с тростью, который уже пытался сорвать наш торг. Чуть поодаль толпились горожане. Не только любопытные из нижнего квартала — пришли и те, кто хотел убедиться, что вдова опять опозорилась.

Злата подняла голову, словно знала, что я смотрю.

— Соломея Андреевна, город ждёт. Или вы решили признать ряды через закрытые ворота?

Смех прошёл по толпе. Пока не злой, но лёгкий и быстрый, как сухой снег по насту. Такой смех легко разгорается, если подкинуть в него унижение.

— Откройте малую калитку, — тихо сказал Ратмир. — Я выйду и выясню, на каком основании здесь советники.

— Нет.

Он повернулся ко мне.

— Нет?

— Если вы выйдете один, они начнут говорить с вами, а не со мной. И тогда вся площадь услышит только то, что Злата решила сказать.

— Вы не сможете говорить через ворота.

— Значит, выйду я.

— Через боковую калитку?

— Пока да.

Остап недовольно мотнул головой.

— Это будет выглядеть так, будто вас выпустили из собственной ярмарки через служебную дверцу.

— А если я не выйду, будет выглядеть, что я спряталась.

Я взяла книгу записей, прижала к себе и пошла к боковой калитке. Ратмир последовал за мной. Не впереди, не вместо меня, а рядом, на полшага позади. Это положение казалось мелочью, но в эту минуту я поняла его цену: он был свидетелем, а не хозяином моего ответа.

Калитка отворилась узко и скрипуче. Я вышла на внешнюю сторону ворот, где утренний воздух был полон людского дыхания, лошадиного пара и ожидания провала. Гул сразу стих не полностью, но изменился. Люди разглядывали меня, и я видела, как быстро они отмечают всё: усталое лицо, испачканный подол, книгу в руках, отсутствие открытых ворот за спиной.

Злата улыбнулась.

— Как символично. Новая хозяйка выходит к городу через калитку, пока её ворота закрыты.

— Символы каждый читает по своему вкусу, — ответила я. — Кто-то видит калитку, а кто-то — человека, которому не страшно выйти к городу без красивой свиты.

У молодого советника дрогнул угол рта, но он тут же спрятал лицо за воротником. Злата не изменилась.

— Боюсь, сегодня речь не о смелости. Совет получил сведения, что зимняя ярмарка не готова к признанию трёх рядов. Главный вход закрыт. Покупатели, свидетели и городские представители не могут пройти на площадь. Следовательно, открытие не состоялось.

— Кто передал такие сведения до рассвета? — спросила я.

— Люди видят ворота собственными глазами.

— Я спрашиваю не о воротах. Я спрашиваю, кто сообщил Совету заранее, что у меня исчезнет ключ.

Толпа зашумела. Очень тихо, но мне этого хватило. Слово “исчезнет” ударило точнее,