Псалом дробовика - Харитон Байконурович Мамбурин

небес, — бурчал загоревший блондин, жадно принюхивающийся к запахам, витающим по дому, — Почти всё пришлось терпеть из-за договора с Рома, но я с ним потом поговорил, объяснив, что теперь его бюджеты наши услуги не потянут. Кардиналу, впрочем, было все равно, корабль обнаружился по нужным координатам, скоро они отплывут повторно.

— Они такие наглые, потому что им страшно, — вставила свои пять копеек Юки, — Я чуяла их запах. Эти люди, когда кричали на Мария и Агнешку, они боялись! Я потом подслушала немножко… им очень важно выяснить, куда делся вампирский лорд, а шансов на это немного. Денег тоже мало. В Ватикане ждут результатов, поэтому они специально нарываются, жалуются туда вообще на всё и на всех, создают… шум.

— Что не извиняет их тупости, — утвердительно кивнул наш лидер, добавив, — Кстати, Грегори Карпентер скончался в больнице, мы узнали через полчаса, после отплытия. Теперь у них там еще подковерная возня, некоторые хотят занять место секретаря.

— Подождите, — нахмурилась вампиресса, наскоро заглотив чашку крови, нацеженную из руки блондина, — Я не поняла. Эти придурки что, штрафники, что ли? С какой стати они нарываются⁈ Их что, уволят из католиков? Предадут анафеме, если они ничего не вынюхают⁈

— Нет, просто на карьере в Ватикане можно будет поставить крест, гм, — задумался Марий над своей шуткой, а затем, улыбаясь, развел руками, — Но с этим мы уже разобрались. Теперь они сами по себе… и давайте уже есть!

— Да! — горячо поддержала его вампиресса, взглянув на часы, — Давайте пожрем! А то нам выходить скоро!

— Куда выходить⁈ — тут же сделала большие глаза кицуне.

— Нас ждут в гости. Скажите, вы когда-нибудь хотели погладить медоеда?

Интерлюдия

— Ты⁈ — это всё, что она успела выдавить из себя перед тем, как мачете воткнулся женщине в плечо, разрубая ключицу.

— Я! — оскалился он, отпуская рукоять клинка и пиная жирную тушу пяткой в живот. Эффект это вызвало слабый, слишком уж несопоставимы были весовые категории, но кто сказал, что нельзя продолжить?

— Я! Я!! Сволочная шлюха! — продолжал он остервенело вдалбливать тяжело раненную женщину внутрь её жилища, — А ты кого ждала⁈ А⁈ Кого⁈

Удар, удар, еще удар. Пока она, схватившаяся за рану, не упрется в стену, сползя по ней с отвратительным звуком скрежетнувшего по твердому дереву клинка. Как тот хорошо вошёл! Даже не хочет выходить!

Человек, с силой захлопнув шаткую дверь, присел на корточки перед своей жертвой, тяжелой дыша и глядя в её мутнеющие от боли глаза. Его переполняли эмоции, в основном гнев. Жаркий, слепящий, заставляющий всё нутро трястись, гнев.

Чувство предательства.

— Мы приняли тебя, сука, мы уважали тебя, старая трусливая мразь! — он не говорил, а почти рычал, — Ты жила, упиваясь дарами бедняков, обманывая их и утешая своими лживыми словами! Мы считали тебя одной из нас! А что ты сделала, Сола⁈ А?!! Где Мадж, Крепо, Лад Уд⁈ Куда увезли наших стариков, Сола⁈ С кем теперь разговаривать моему отцу⁈ Как ему теперь жить⁈

— Ч-что…? Я не понимаю… Син Па…? Какой… отец…? — еле слышный сип он уловил, поняв, что Мама Сола почти ничего не соображает. Из раны на плече негритянки кровь не просто шла, она струилась как из вскрытого горла молодого поросенка.

Вид этой льющейся жидкости почему-то оказал умиротворяющее влияние на напавшего. Даже он, не получивший нормального образования, понимал, что Мама Сола — всё, гарантированный труп. Ничто и никто не успеет её спасти.

— Да-да, я Син Па, и у меня есть отец… — присев на корточки перед умирающей, представился мужчина, — О нем все забыли, о бедном безумном дураке, давно забыли, до твоего прихода, жирная тварь. Старики не забыли. Те самые, которых сегодня забрали люди в костюмах. Такие, знаешь, те люди, которых ты всегда ненавидела. Под которых легла. Без этих старых пней моему отцу будет совсем худо, Мама Сола. Как ты могла так поступить с нами? Что они тебе сделали?

— Ак… — глаза лживой колдуньи закатились, и полное тело начало дергаться в судорогах.

— Тьфу! — сплюнул, разгибаясь, убийца, — Даже не дала выговориться! И какой ты после этого целитель душ?!!

С влажным чавканьем выдернув мачете, он небрежно обтёр его об цветастое платье агонизирующей женщины, после чего покинул хижину и ушёл в джунгли, не оглядываясь. Правду Син Па не собирался озвучивать вслух даже здесь, в глухом лесу, где не могло быть лишних ушей. Она жгла его изнутри, с самого подросткового возраста, но он привык с этим жить. Сейчас же ему предстояла долгая дорога пешком в Апсародай. Требовалось срочно сделать кое-что важное.

Сомчай, его старый безумный отец, потерял рассудок очень давно, много лет назад, оставшись на пепелище одной из деревень, сожжённых белыми. Вместе с деревом, бумагой и шкурами сгорела и мать Син Па, решившая по какой-то надобности выйти из лесного укрытия, навестить соседей. Потерявший голову от горя, Сомчай забрал младенца и ушел на север острова, к двоюродной сестре. Там он медленно варился в своей ненависти к пришлым, решив воспитать сына мстителем.

«У белых внутри всё сложно, похоже на машину или трактор», — говорил он подрастающему Син Па, — «Тебе не нужно быть умным, нужно просто узнать, что сломать так, чтобы они ушли или подохли».

Что сказать? Он вырос мстителем при сходящем с ума отце, но, при этом, совершенно бессильным. Одна задушенная по молодости метиска, заплатить которой за секс Син Па было нечего, не считалась… да вообще ничем не считалась. Они всем народом были как беззубые псы, покорно склоняющие головы в присутствие белых хозяев. Так он хотел бы думать, только новые хозяева острова не считали их даже псами. Просто… ничем. Пустым местом, живностью вроде бесполезных обезьян.

Это он понял очень хорошо. Наверное, именно ничтожество тайцев Басолана перед захватчиками их острова и помогло Син Па остаться тем, кем он был. Не уйти, бросив дурного отца на произвол судьбы, а продолжить с ним нянчиться, ухаживать, слушать. А тот глупел день ото дня, теряя волю к жизни и осмысленность поведения. Порывался даже кидаться на людей с палкой, из-за чего пришлось его связывать. Им обоим было одинаково невыносимо видеть, как белые просто живут. Ездят на автомобилях, которые редко