Псалом дробовика - Харитон Байконурович Мамбурин

какая деревня целиком смогла бы купить, моются каждый день в чистой воде, имеют холодильные ящики для продуктов, в которых еды может быть на целую неделю. Все это можно было заработать, знай ты язык, умей считать, понимай мир… их, белых, мир. Не простое существование бывших хозяев острова.

Они просто были никому не нужны. Син Па знал, что всё могло быть иначе. Совсем иначе. Деньги. Доходы от тысяч кораблей, приходящих в местных порты, от оружия, наркотиков, рабов. Всё это должно было достаться им, тайцам. На эти деньги они выстроили бы дома, школы, имели бы холодильные шкафы, забитые пищей. Их дети выучились бы, став из жалких варваров, выброшенных на обочину дороги, цивилизованными богатыми людьми… Но они проиграли. Деньгам, оружию, уму белых.

Проиграли и были выброшены.

Всё изменилось пять лет назад. Син Па подвизался на контрабанде какой-то ерунды, а оказалось, что это совсем не ерунда, и что группка местных работяг, решившая подзаработать, перешла дорогу китайцам. Их взяли на воде, перестреляв всех как собак. Он попытался спрятаться, не вышло, один из китайцев, одетый в дорогой костюм, углядел пузыри, которые пускал выживший контрабандист-неудачник, желавший удрать под водой. Его не убили, а просто связали и бросили, оставив в ночи рядом с китайцем-щеголем. У того оказалось дело к Син Па.

Китайцу нужны были люди, которых никто не будет искать.

О, таких всегда было много.

Он находил, связывал, сваливал на лодку, отвозил к острову, где и оставлял в зарослях. Там же он забирал деньги. Син Па не был рад такому занятию, но и не особо жалел тех, кто подвернулся ему под руку. Если все были выкинуты на обочину, то что толку лить слёзы? Однако, даже он, черствый и жестокий, воспитанный отцом-фанатиком, как-то раз не выдержал, отвезя китайцу уже с целый десяток людей. Он рассказал всё единственному человеку в своей жизни, Сомчаю. Своему родителю. Тот, пребывая в себе лишь наполовину, не стал ругать сына, презирать его или проклинать. Он потребовал отвезти его на тот остров, а затем сам, хромая, ушёл куда-то вглубь. Син Па ждал отца двое суток и, наконец, дождался. Тот вернулся бледным, иссушенный, страдающий от жажды и голода, сказав:

— Я останусь тут жить. Ты привезешь еще двадцать душ так, чтобы китаец не узнал. Тогда всё наладится. Басолан снова станет нашим.

— Как⁈ — обомлел тогда Син Па.

— Я расскажу тебе потом.

Потом. После двадцати других жизней. Это будет цена за то, что Сомчай сядет в лодку сына не просто безумным и бессильным стариком, но телом, одержимым мощным колдовством. Проклятием, убивающим негодяев.

Оно будет долго зреть, долго пропитывать Сомчая, долго нашептывать старику, режущему идолов из чурбачков. Эти идолы Син Па будет разносить и прятать по всему Старому городу. Закапывать их, дарить, прятать. Просыпаться и засыпать с мыслями о своем народе, а затем, раз в пару недель, вновь выходить на охоту за людьми для китайца, который так ничего и не узнал. Впрочем, Син Па тоже ничего не знал, он быть может, даже разуверился в том, что слышал от Сомчая, но отец на несколько лет стал почти вменяемым, нормальным. Он говорил, он рассуждал, он постоянно резал новых идолов. Вскоре у старика из-за старых травм отнялись ноги, но это уже было неважно по его словам. Правда, иногда голос становился неестественным и глаза заливало чернотой… но приход старых боевых друзей, с которыми Сомчай слегка восстановил отношения, убирал эти приступы.

Теперь их забрали. Теперь отец Син Па, вместилище древнего проклятия, которое должно убивать преступников и убийц, выкручивая их воспоминания, окончательно погаснет разумом. Хуже того, старики могут проболтаться. Именно им Сомчай когда-то подарил первых, наиболее искусно вырезанных, идолов. «В знак памяти о Басолане, который помним только мы».

Этого допустить нельзя. Белые, конечно, ничего не поймут, но могут начать охотиться за идолами, а это сломает всё.

Син Па шёл уверенно, не торопясь, тщательно выверяя собственные силы. Его ждала долгая дорога, а затем сразу, без передышки, несколько краж со взломом. Ему стоило заняться этим сразу, но ярость на чернокожую предательницу, чье имя он услышал, когда забирали одного из стариков, была слишком велика. Без регулярно навещающих его приятелей, Сомчай окончательно утратит разум и тогда…

…тогда проклятие некому будет направлять. Вместо избираемых Син Па жертв, самых ублюдских уродов, живущих в Старом городе, оно начнет охотиться на всех, у кого руки в крови. Без разбора.

///

Сорокапятилетний таец в обносках и с мачете на поясе шёл по асфальтовой дороге, не обращая внимание на обжигающий пятки жар. Слишком привычный и знакомый, так он прошёл тысячи километров за свою жизнь, под палящим солнцем, вот по таким дорогам. Его вперед вели вера, злость и страх. Может быть, еще и надежда, если она хоть на сколько-то осталась в этом озлобленном существе, на клинке которого засыхала кровь, ради которой он проделал столь долгий и совершенно бессмысленный путь.

Однако, как сказал какой-то мудрый человек (которого Син Па точно никогда не слышал): «Путь меняет идущего».

В этот раз пустая философия внезапно приобрела жизнь и налилась красками, потому что, когда Син Па остановился на короткий десятиминутный отдых в тени под густым деревом, кто-то (или что-то), сказал ему прямо на ухо точно таким же голосом, которым ранее разговаривал Сомчай. Разговаривал, когда его глаза наливались чернотой.

— Ну, привет…

Глава 10

Мелкий шрифт

— Слушай, я тебя хотел спросить одну вещь… — глаза Гритта подозрительно блестели в темноте салона «барчетты».

— Мне уже не хочется отвечать, — с подозрением протянул я, глядя на нашего блондина. Так-то он безупречный, чуть ли не идеальный офицер, выправка, ясный взгляд голубых глаз, твердое мнение, железная воля… но нам-то можно не врать? У всех есть темная сторона, и у Мария Гритта она, безусловно, была. Еще какая. И вот когда мы с ним оставались наедине, лидер её выпускал… погулять.

— Это важно для очень многих людей. Возможно даже, что для всего человечества! — вкрадчиво, но очень жарко поведал мне барон.

— Сомневаюсь…

— Ну, это простой вопрос, Петр. Правда, разговор должен остаться между нами.

— Ты же не отстанешь…?

— Нет.

Это было очень твёрдое «нет». Я хорошо разбираюсь в «нет», это было именно очень твердое. Человек, который так говорит «нет»,