Еще один шанс - Роман Фабров

— Устаю немножко, мам. Но это приятная усталость. Тут такие люди… Смоктуновский за кулисы заходил, руку жал.

— Ой, господи, — ахнула мама. — Передай ему, что мы его очень любим. Сонечка, ты только не зазнавайся там, в своей Москве. Оставайся человеком.

— Останусь, мам. Обещаю.

— Время заканчивается! — бесстрастно выкрикнул динамик в зале переговорного пункта.

— Мам, мне пора! Целую тебя, тёте Марте спасибо передай! Я скоро ещё позвоню!

— Люблю тебя, дочка! Мы гордимся… — Голос мамы оборвался короткими гудками.

Соня медленно положила трубку на рычаг. Она вышла из кабинки, и уже на улице поймала себя на мысли, что московские девятиэтажки — всего лишь декорации, а настоящая жизнь осталась там, в Гомеле, за пятью минутами прерванного разговора.

Глава 11

В смятении Соня вышла из переговорного пункта на улицу. Свежий майский воздух подействовал на девушку почти отрезвляюще. В ушах всё ещё звучал голос мамы — он будто переносил её обратно в их маленькую квартирку в Гомеле. Она вспомнила то счастливое время, когда самой большой бедой была тройка по сольфеджио.

Она направилась вниз, к Манежной площади, которая сейчас называлась площадью имени 50‑летия Октября. Внутри неё боролись две личности. С одной стороны — Соня, которая хотела просто купить мороженое, разглядывать витрины магазинов и погулять по городу. А с другой — Элеонора Аркадьевна, которая неодобрительно морщилась при виде суетящейся толпы и траты драгоценного времени на шатание по городу.

«Все куда‑то бегут, — пронеслось в голове строгим, низким голосом. — Бегут и не замечают, как живёт город. Посмотри на них, Софья. Всё какое‑то мелкое, обыденное».

— Прекратите, Элеонора Аркадьевна, — прошептала Соня одними губами. — Сегодня мой единственный выходной. Дайте мне хоть сегодня просто побыть собой.

Она свернула в Столешников переулок и остановилась у витрины антикварного магазина. За стеклом, среди потускневшего серебра и пожелтевших кружев, лежал старый театральный бинокль в костяной оправе. Соня замерла. Ей вдруг показалось, что через линзы бинокля на неё смотрят люди из прошлого.

— Красивая вещичка, — раздался рядом негромкий голос.

Соня обернулась. Рядом стоял мужчина в длинном сером пальто, с шарфом, небрежно переброшенным через плечо. У него было лицо человека, который слишком много читает и слишком мало спит — интеллигентная бледность и очки в тонкой оправе.

— Возможно, сквозь эти линзы смотрели на самого Станиславского, — продолжил он, не глядя на неё, а изучая бинокль за стеклом. — Или на раннюю Ермолову. Сейчас таких вещей уже не делают. Сейчас всё… одноразовое.

Он повернулся, и Соня поймала на себе его пристальный, изучающий взгляд.

— Вы ведь из Малого? Я видел вас вчера. Вы играли Ирину.

Соня невольно выпрямилась. Сработал инстинкт — включилась та самая «стать», которую она так мучительно вбивала в своих учеников.

— Да, — ответила она и коротко, уверенно кивнула. — Я — Софья Бравицкая.

— Значит, я не ошибся, — улыбнулся он. — Вся театральная Москва только о вас и гудит. Я всего лишь критик, но сегодня — просто прохожий, которому посчастливилось встретить будущую легенду в обычном переулке. Позвольте угостить вас кофе? Здесь за углом есть крошечное кафе, там почти не курят и подают удивительный лимонный пирог.

Соня на мгновение замялась. В памяти еще звучал мамин голос, просивший «не зазнаваться», но Элеонора Аркадьевна внутри неё уже благосклонно расправила плечи. Перспектива беседы с тонким интеллектуалом была куда заманчивее, чем возвращение в шумное общежитие.

— Лимонный пирог? Это звучит многообещающе, — усмехнулась она, и в её голосе промелькнула та самая бархатистая нотка, которой она втайне гордилась. — Ведите, раз уж вы столь настойчивы.

Они свернули в неприметную арку. Кафе оказалось крошечным, всего на три столика, с низкими кирпичными сводами и обволакивающим полумраком. Пахло жареным фундуком и теплой сдобой. Критик, которого, как выяснилось, звали Арсений Павлович, помог Соне снять легкий плащ, и она поймала себя на мысли, что его жесты лишены актерской нарочитости — в них была подлинная, врожденная культура.

Когда принесли кофе в крошечных чашках и тонкие ломтики пирога, Арсений долго молчал, размешивая сахар.

— Знаете, Софья, — наконец произнёс он, глядя на неё поверх очков. — Вчера в зале я поймал себя на пугающем ощущении. Я никогда не замечал вас прежде, даже в массовке, а тут… На сцене стояла Женщина, которая знает о жизни больше, чем все мы, вместе взятые. Откуда в вас это? Этот излом брови, этот голос… Этому не учат в театральных институтах. Это словно вами прожито.

Соня почувствовала, как внутри всё сжалось — Арсений Павлович подошёл слишком близко к её тайне. Она заставила себя расслабленно откинуться на спинку стула и весело, чуть по-девичьи, рассмеялась.

— Ох, Арсений Павлович, ну какая из меня «женщина, знающая жизнь»? — Соня кокетливо повела плечом, изо всех сил стараясь вернуть разговор в безопасное русло. — Просто в Малом такие учителя, что искры из камня высекут. Ангелина Степановна так гоняет меня по репзалу, что за один прогон на десять лет стареешь. Вот вам и весь секрет моей «мудрости»: пахать до седьмого пота и безмерно любить театр.

Она поднесла чашку к губам, надеясь, что он не заметит, как на мгновение дрогнули её пальцы.

— А голос… — добавила она уже спокойнее. — Наверное, это московский воздух так действует. И давайте же попробуем тот самый лимонный пирог, который вы так хвалили.

Арсений Павлович чуть прищурился, не сводя с неё внимательных глаз. Он явно не поверил ни единому слову, но что ему оставалось делать?

— Что ж, спишем это на педагогический гений ваших наставников, — согласился он, тонко улыбнувшись. — И всё же, Софья, у вас очень необычный дар. Вы заставляете зрителя безоговорочно верить в то, что происходит на сцене.

Соня медленно отложила десертную вилочку. Лимонный пирог, действительно превосходный, вдруг показался ей избыточно, почти приторно сладким. Она подняла взгляд на Арсения — прямой, тяжелый, лишенный всякого кокетства.

— Вы уже не в первый раз поминаете мой дар, — произнесла она. В её голосе прорезалась та самая глубина, от которой ещё вчера замирала галёрка. — Скажите прямо, Арсений Павлович: что именно в моей Ирине кажется вам… невозможным? Мой возраст?