Еще один шанс - Роман Фабров

Критик не отвел взгляда. Напротив, он подался вперёд, почти касаясь грудью края столика.

— Ваша техника, Софья Николаевна, безукоризненна, но секрет не в ней, — тихо сказал он. — В финале вчерашней постановки, когда вы смотрели на Фёдора, в ваших глазах было нечто большее, чем скорбь героини. Там была мудрость веков. Взгляд человека, который сам был свидетелем гибели империй и забвения богов. Вы не играли великую женщину, Софья. Вы ей дышали, как будто для вас это самое обычное дело.

Девушка выслушала его не шевелясь. Внутри неё поднялась волна холодного, колючего раздражения. Элеонора Аркадьевна, до этого благосклонно принимавшая фимиам, возмущённо поджала губы: этот человек зашёл слишком далеко, он пытался препарировать её душу, словно лаборант — лягушку.

«Слишком много возомнил о себе этот газетный писака», — пронеслось в голове надменным эхом.

Соня нарочито медленно отправила в рот последний кусочек пирога и допила остывший кофе.

— Вы переоцениваете значение мистики в театральном ремесле, Арсений Павлович, — отрезала она, и её голос снова стал голосом молодой девушки — резким и чуточку капризным. — Усталость веков? Крах империй? Помилуйте, это просто удачное освещение и хороший грим.

Она решительно встала, заставив критика тоже подняться.

— Мне пора. Спасибо за угощение, пирог был действительно превосходным, — сказала Соня, накидывая плащ на плечи.

— Софья Николаевна, постойте! — Арсений Павлович судорожно подхватил своё пальто, пытаясь на ходу попасть рукой в рукав и одновременно накидывая на шею в шарф. — Позвольте я вас провожу? Хотя бы до метро. Я не хотел вас задеть, честное слово, просто...

Соня остановилась в дверях кафе и обернулась. На её лице застыла вежливая, но непроницаемая маска.

— Хорошо. Но при одном условии: ни единого слова о театре. Ни о Малом, ни о моей Ирине, ни о тенях великих предков. У меня сегодня единственный выходной, Арсений Павлович, и я просто хотела отдохнуть от всей этой театральной чехарды. Стать на пару часов обычной девчонкой, которая гуляет по Москве. Вы это понимаете?

Критик замер, а потом понимающе, почти виновато улыбнулся.

— Разумеется. Простите мою назойливость — издержки профессии, — он примиряюще поднял ладони. — Знаете, я и сам часто ловлю себя на мысли, что готов сбежать от печатной машинки куда-нибудь в лес, где птицы поют без режиссуры. Работа есть работа, но голова иногда требует тишины. Обещаю: до самого входа в метро мы будем говорить только о погоде, архитектуре или, если хотите, о рецепте этого самого лимонного пирога.

Он наконец справился с непослушным рукавом пальто и с довольной улыбкой распахнул перед Соней тяжёлую дверь. Они вместе вышли на улицу, где солнечный свет мягко окутывал Столешников переулок.

Они свернули на улицу Горького, которая в этот час пульсировала огнями и гулом транспорта. Соня шла молча, наслаждаясь весенней прохладой, а Арсений Павлович, заложив руки в карманы пальто, негромко заговорил. Сдержав обещание, он больше не анализировал её игру, но отголоски профессиональной страсти всё равно просачивались в его словах.

— Знаете, Софья, быть критиком — это как быть патологоанатомом прекрасного, — он грустно усмехнулся, глядя под ноги на чуть влажный асфальт. — Днём ты препарируешь чужие роли, раскладываешь вдохновение на составляющие: свет, звук, дикцию, мизансцену… А вечером приходишь домой, садишься за машинку и пытаешься собрать это чудо воедино, чтобы читатель почувствовал хоть каплю того, что происходило на сцене.

— Тяжело, наверное, — отозвалась Соня, — видеть во всём этом один лишь «конструктор»?

— В том-то и беда! — Арсений Павлович словно оживился. — Иногда я ловлю себя на мысли, что вместо спектакля вижу лишь недотянутый грим или фальшивую интонацию со второго плана. Это профдеформация. Ты перестаёшь быть зрителем и становишься судьёй. Самое неприятное в моей работе — потерять способность удивляться. Забыть, каково это, когда у тебя замирает сердце просто оттого, что занавес пополз вверх.

Они остановились у входа в метро «Проспект Маркса», где людской поток затягивал прохожих в ярко освещённый вестибюль.

— Но такие моменты, как вчерашний… — он на секунду запнулся, поймав предостерегающий взгляд Сони, и тут же поправился с хитрой улыбкой: — Такие прогулки, как сегодняшняя, возвращают мне веру в то, что мир гораздо шире, чем моя колонка в газете. Спасибо вам. За компанию и за то, что не отказались посидеть со мной в то кафе.

Соня протянула ему руку — на этот раз легко, без всяких «царских» жестов.

— И вам спасибо, Арсений Павлович. Вы напомнили мне, что за пределами сцены тоже есть жизнь.

Он осторожно коснулся губами её пальцев, задержав их в своей руке чуть дольше, чем того требовали приличия, и, козырнув невидимой шляпой, растворился в толпе. Соня постояла минуту, провожая его взглядом, а затем шагнула в гулкую пучину метро, чувствуя себя удивительно легко.

Когда Соня открыла дверь в комнату, облако дешёвого табачного дыма и приглушённый смех заставили её на секунду остановиться на пороге. Верочка сидела на своей кровати, раскрасневшаяся и непривычно смущённая, а рядом, слишком близко, примостился Виктор.

Тот самый Виктор, что в репетиционном зале бледнел под её стальным взглядом, теперь выглядел совсем иначе. Расстёгнутый ворот рубашки, нагловатый блеск в глазах… «Он что, решил, что путь к моему сердцу лежит через лучшую подругу?» — подумала девушка, но вслух она, разумеется, ничего не сказала.

— Ой, Сонька! А ты рано… — Верочка судорожно одёрнула юбку и принялась поправлять и без того идеальную причёску. — А мы тут… чай пьём. Витя вот зашёл ко мне в гости.

Виктор мгновенно растерял весь свой кавалерский лоск. При виде Сони он по привычке выпрямил спину, словно на него внезапно навели софит.

— Софья Николаевна… добрый вечер, — пробормотал он, лихорадочно нашаривая на полу ботинки. — Я, пожалуй, пойду. Поздно уже, завтра же ещё утром на репетицию…

Он боком просочился к выходу, стараясь не встречаться с Соней взглядом, и пулей вылетел в коридор. В комнате повисла неловкая тишина. Соня медленно сняла плащ. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пора уходить». Верочка приютила её в этой крошечной комнатушке, делила с ней хлеб и радость первых успехов, но теперь Соня видела — она здесь лишняя.

«Завтра же поговорю с главным, — твёрдо решила Соня. — Может, выбьет мне хоть угол в актёрской общаге. Нельзя мешать Вере. Она заслужила своё счастье, даже если это счастье —