Еще один шанс - Роман Фабров

— Сонь, ты не сердись на него, — Верочка подошла сзади и робко тронула подругу за плечо. — Он хороший. И... знаешь, он ведь не только про театр говорит. Он про море рассказывал, про то, как в Одессе каштаны цветут. У нас с ним, кажется, всё... по-настоящему, понимаешь?

Она старалась говорить намёками, но в её сияющих глазах читалось гораздо больше. Было очевидно: девочка влюбилась.

— Я понимаю, Верочка, — Соня обернулась и тепло улыбнулась подруге. — Всё я понимаю.

Утром Соня переступила порог кабинета художественного руководителя Малого театра. Михаил Иванович сидел за столом, заваленным эскизами декораций, и хмуро изучал смету предстоящих гастролей.

— А, Соня Бравицкая! Заходи, — он потёр виски, не поднимая глаз. — Что у тебя? Опять репетиционное время не поделили?

— Михаил Иванович, я по личному вопросу, — девушка остановилась у края стола, стараясь сохранять ту самую «вертикаль» в осанке, которую так ценила её внутренняя наставница. — Мне нужно хоть какое‑то жильё. Я больше не могу стеснять подругу в общежитии. У неё… семейные обстоятельства.

Худрук наконец поднял голову, и в его взгляде промелькнуло раздражение вперемешку с усталостью.

— Жильё, Сонечка, — это дефицит похлеще чешских туфель. В актёрском крыле сейчас ремонт, очередь на три года вперёд…

— Михаил Иванович, можно? — неожиданно вмешалась Маргарита Степановна, бессменная помощница режиссёра, которая в углу кабинета перебирала папки. — Я завтра с агитбригадой в область уезжаю, по колхозам — на две недели. Моя квартира на Малой Бронной пустовать будет. Пусть Сонечка пока у меня поживёт, а вы за это время, глядишь, что‑нибудь и придумаете.

Худрук побарабанил пальцами по столу, глядя то на Маргариту, то на Соню.

— Ладно, — медленно произнёс он. — Две недели у нас есть. Крыша над головой, полагаю, тоже появится. Но вот с твоим будущим в этом театре я пока вопрос решаю, Бравицкая.

Он подался вперёд, и голос его стал сухим, деловым и твёрдым.

— Слушай мои условия. Ты совершила чудо со своей «четвёркой». Они за месяц изменились так, как другие за пять лет в институте культуры не меняются. Через десять дней у нас просмотр «Бесприданницы». Ларису Огудалову будешь играть ты. Но! — он поднял палец. — Готовишь роль сама. Без меня. И ещё: берёшь Лизу Егорову на роль Хариты Игнатьевны. Провалишь Лизу — не получишь в моём театре больше ни ролей, ни тем более жилья. Мне в театре нужны не просто звёзды. Мне нужны те, кто тащит за собой всю труппу. Поняла?

Соня вышла из кабинета со смешанным чувством. Комната, пусть и временная, на Малой Бронной — это, конечно, замечательно. Но подготовить Ларису и, что ещё сложнее, вытянуть Лизу на уровень Хариты Игнатьевны за десять дней…

Она зашла в пустой репетиционный зал, села на холодный стул и закрыла глаза.

— Ну что, Элеонора Аркадьевна? — мысленно позвала девушка свою невидимую наставницу. — Слышали? Огудалова. И ещё Лизу в придачу подсунули. Он хочет проверить, могу ли я быть не только примой, но и наставницей. Что скажете?

Внутри Сони воцарилась величественная тишина, а затем раздался холодный, насмешливый голос, от которого по спине у девушки побежали мурашки:

— Лариса? Ха! Деточка, Лариса — это не просто разбитое сердце. Это вызов всему мещанскому болоту. А Лиза… Чтобы сделать из жестянки Хариту, сначала её придётся сломать. Ты готова стать палачом ради её же блага?

Соня вошла в репетиционный зал ровно в девять утра. Лиза уже была там: бледная, с испуганными глазами, она судорожно перелистывала пожелтевшие страницы пьесы Островского.

— Соня, я… я уже начала учить монолог Ларисы, — робко начала девушка. — Там, где про «вещь»…

Софья не ответила. Она прошла к окну, распахнула его, впуская в зал свежий утренний воздух, и медленно повернулась. В её взгляде не было вчерашней мягкости. На Лизу смотрела не вчерашняя Соня, а холодная, породистая хищница.

— Оставь Ларису мне, — отрезала Соня, и голос её упал на октаву ниже. — Ты играешь Хариту Игнатьевну. Мою мать.

Лиза поперхнулась воздухом.

— Кого? Хариту? Но мне всего-то двадцать с хвостиком, Соня! Как я… я же не смогу, я молодая, у меня и морщин-то даже нет…

— Молчать! — Соня ударила ладонью по спинке стула, и звук разлетелся по пустому залу, словно выстрел. — Морщины рисует гример, а нутро — актриса. Харита Игнатьевна — это не дряхлая старуха. Это баба, которая торгует дочерью, чтобы не сдохнуть с голоду в своих долгах! В ней — лед, расчет и остатки былой красоты, превратившиеся в товар. А в тебе, Лизонька… в тебе, я вижу пока только дешевую сентиментальность и больше ничего.

Соня подошла вплотную, заставив девушку слегка поёжиться.

— Ты хочешь в «Бесприданницу»? Хочешь на сцену? Хочешь получать предложения на новые роли? Тогда забудь про добрую Соню. С этой секунды я для тебя — враг, который вытрясет из тебя всю ту «щепкинскую» отличницу.

Она схватила со стола тяжелую шаль Маргариты Степановны и с силой набросила её на плечи Лизы, слегка придавив ту к полу.

— Садись. Глаза в пол. И представь: завтра кредиторы опишут твой последний стул. Твоя дочь — твой единственный вексель. Улыбайся, Лиза! Улыбайся так, будто у тебя во рту битое стекло, а ты должна зазвать гостей на обед. Начинай сцену с Кнуровым. Живо!

Лиза всхлипнула, пытаясь сбросить оцепенение, но встретилась со взглядом Сони — тяжелым, безжалостным, мудрым. Где-то внутри Софьи Элеонора Аркадьевна довольно кивнула: «Так её, девочка. Ломай, пока не почувствуешь живое мясо».

— Я… не могу… — жалобно пролепетала Лиза.

— Значит, отправляйся обратно в массовку, — ледяным тоном произнесла Соня и направилась к двери. — У тебя есть пять минут, чтобы найти в себе Хариту. Или я иду к Михаилу Ивановичу и говорю, что ты профнепригодна.

Лиза вздрогнула, её губы задрожали, а по щеке скатилась одинокая, беспомощная слеза. Она смотрела на Соню с ужасом, не узнавая в этой холодной женщине свою вчерашнюю наставницу. Но Соня стояла неподвижно, как гранитное изваяние, и в её глазах не дрогнул ни один мускул.

— Ну? — ледяным шепотом подстегнула она. — Слезки? Дешевый прием, Лиза. Харита не плачет, ей некогда, она считает рубли в уме. Уходи. Дверь там.

Лиза резко вытерла щеку тыльной стороной ладони. В этот момент внутри неё что-то с хрустом надломилось — та самая послушная