Помещик - Юрий Александрович Уленгов

В общем, как следует развлёкшись на стрельбище, мы вернулись на террасу, где нас уже ждали новые яства.

На этот раз исконно русские блюда — жаркое из зайца, тушенная в сметане утка, запечённый с яблоками гусь и целая гора румяных перепелов. В нас уже, правда, особо ничего не влезало, и Сабуров распорядился принести сигары. А когда мы их докурили, выяснилось, что баня уже поспела. Так что мы встали, и, слегка покачиваясь, направились париться.

Как выяснилось, «банька по-сабуровски» была совершенно обычной баней с некоторыми нововведениями.

Во-первых, в соседней комнате стоял огромный чан с ледяной водой, в который полагалось с разбегу прыгать после каждого захода. А во-вторых… Вторым нововведением Сабурова были банщики. А точнее — банщицы.

Парили нас те самые служанки, абсолютно нагие и совершенно того не стеснявшиеся. Если остатки еды отправились в деревню, на радость крестьянам, то куда делось недопитое нами вино я, кажется, догадался. Барышни были веселы, румяны и абсолютно раскрепощены.

Должен признать, даже я, попав в такой цветник, малость оторопел, особенно учитывая, что в процессе наши милые банщицы так и норовили прильнуть то одним, то другим аппетитным местом. При этом не могу сказать, что кого-то из них Сабуров к этому принуждал.

Напротив, девки получали неподдельное удовольствие, заразительно хохотали и пронзительно визжали. Когда Сабуров с медвежьим рёвом схватил одну из них в охапку и вместе с ней ринулся в ледяную купель, я понял, что с меня, кажется, на сегодня хватит, и засобирался в гостевую комнату.

Сабуров предлагал мне остаться, пеняя на то, что в одной из уединённых комнат отдыха меня ждёт немало приятных минут, на это же намекали и сразу две барышни, похожие друг на дружку, как родные сёстры, но я был непреклонен.

И здесь, опять же, было две причины. Во-первых, с недавних пор я несколько охладел к подобному разгулу, а во-вторых… Ну какой из меня в таком состоянии герой-любовник? Только вспоминать да грустить потом.

В общем, одна из «сестричек» проводила меня в гостевые покои, искренне расстроившись от того, что я не захотел оставить её у себя на ночь, а я разделся, рухнул на кровать и тут же уснул мёртвым сном.

И вот теперь я лежал, утопая в перине, смотрел в потолок, и думал о том, что по умению организовать свой досуг Сабуров мог бы дать сто очков форы любому петербургскому гуляке.

Умывшись в тазу, который кто-то, по всей видимости, совсем недавно принёс, я оделся, причесался и вышел на террасу.

Сабуров уже сидел за столом, пил кофе, курил сигару и читал газету. Выглядел он при этом так, будто вчера не предавался разнообразным излишествам до глубокой ночи, а лёг спать сразу после вечерней молитвы. Свеж, бодр и даже причёсан. Только рубаха у ворота была расстёгнута да волосы ещё не высохли.

Заметив меня, Дмитрий Александрович опустил газету и ухмыльнулся.

— О, проснулся, твоё благородие? А про тебя тут в газете пишут.

Я остановился на полпути к столу.

— Обо мне?

— Ну, имя здесь указать постеснялись, — Сабуров снова развернул газету и пробежался глазами по строкам. — Но больно уж знакомый господин получается. Иди сюда, герой Псковской губернии.

Я подошёл и опустился в кресло напротив. На столе дожидался второй кофейник, рядом стояли сливки, сахарница и корзинка с ещё тёплыми булочками. Сабуров подвинул всё это ко мне, а сверху водрузил газету.

— Читай. Первая страница, под объявлением о продаже певчих канареек.

Я взял лист. Газета оказалась хорошо знакомым «Петербургским вестником» и была далеко не первой свежести. Судя по дате, отпечатали её чуть меньше месяца назад, однако в здешних краях и такая считалась почти новостью.

Нужная статья обнаружилась сразу: заголовок набрали крупно и окружили жирной рамкой: «Герой из Псковской губернии, или Новый способ запустить руку в государев карман».

Удивлённо вскинув брови, я хмыкнул и принялся читать.

'До сведения нашего дошла презанимательная история о некоем молодом дворянине, ныне пребывающем в одной из отдалённых губерний по обстоятельствам, о коих из деликатности умолчим. Впрочем, столичному обществу и без наших напоминаний памятны как склочный нрав означенного господина, не пропускавшего ни одной юбки, так и печальный исход последней его выходки, окончившейся хладнокровным убийством.

Казалось бы, жизнь вдали от столичных салонов, карточных столов и прочих привычных развлечений должна была бы расположить его к раскаянию и скромности. Но предприимчивый ум всюду отыщет средства к обогащению. Означенный господин объявил, будто бы его захудалое поместье подверглось нападению целой орды мертвецов, управляемой неким особенно разумным чудовищем, и потребовал за своё мнимое геройство вознаграждения из казны'.

Кровь ударила мне в лицо. Буквы на мгновение поплыли, но я проморгался и упрямо дочитал статью до конца.

'Когда же местное начальство отказалось оплачивать столь смелые выдумки, наш герой сумел получить в счёт несуществующего долга несколько десятков казённых крестьян. Несчастные ныне, по дошедшим до редакции сведениям, влачат жалкое существование в полуразорённой деревне, голодают и трудятся на нового владельца едва ли не круглые сутки.

Не дерзнём судить, почему государевы люди с такой лёгкостью поверили россказням, противным и здравому смыслу, и самой природе оживших мертвецов.

Всем известно, что сии создания неразумны, действуют порознь и не способны ни повиноваться вожаку, ни собираться в правильно устроенные полчища. Однако полагаем полезным обратить внимание надлежащих лиц на подобных мошенников, пока очередной провинциальный Мюнхгаузен не потребовал награды за спасение губернии от дракона. Самим же сочинителям чудесных историй посоветуем быть скромнее: государева казна не бездонна, а терпение общества имеет предел'.

Под статьёй стояла подпись: П. А. Лисовский.

Я медленно опустил газету. Уже после первых строк мне стало ясно, кого именно неизвестный сочинитель решил выставить на посмешище. О том, кто спонсировал эту совершенно жуткую заказуху, гадать также не приходилось.

Несколько мгновений я сидел молча, потому что ни одно из приходивших на ум выражений не годилось для разговоров за столом, но потом всё же не удержался и высказался. Начал с самого Козодоева, прошёлся по его родителям, не обошёл вниманием дедов, прадедов и всю боковую родню, после чего пожелал каждому из них отдельной, весьма изобретательной кары. А потом принялся за родных незнакомого мне П. А. Лисовского.

Сабуров выслушал с интересом. Когда я добрался до десятого колена и начал повторяться, он налил мне кофе и сунул чашку в руки.

— Да ты сядь, сядь, Александр Алексеевич, а