Помещик - Юрий Александрович Уленгов

бросать Буяна на опушке леса, по которому, возможно, ещё бродили мертвяки… Нет, я, конечно, был уверен в своём боевом коне, но рисковать не хотелось. Так что лучше пешком пройдёмся.

После кавказского гостеприимства в голове всё ещё слегка шумело, но хмель выветривался быстро. Несмотря на то, что пропажа крестьян в Псковской губернии, сплошь заполонённой мертвецами, не была чем-то из ряда вон выходящим, мне почему-то было очень и очень тревожно.

Мужиков мог задрать случайный откормленный мертвяк, они могли слишком далеко зайти и просто заблудиться, но меня не оставляло чувство, что здесь было нечто другое.

Мы обогнули край поля и свернули к лесу. Петри шёл первым — быстро, размашисто, не разыскивая следы там, где в этом не было нужды. Поляну за вырубкой он знал и шёл вперёд, не выбирая дороги. Мне оставалось лишь поспевать следом, придерживать саблю, чтобы она не цеплялась за кусты, и не мешать человеку делать своё дело.

Заодно я пытался убедить себя, что ничего страшного ещё не произошло. Получалось не очень успешно.

В лесу хватало причин задержаться. Могли увлечься, набрать больше, чем собирались, и двинуться в обход. Могли подстрелить зверя и потратить время на разделку. Один мог подвернуть ногу, второй — остаться с ним.

Объяснения выходили вполне разумными, но ни одно мне не нравилось. Приключись что-нибудь обычное, один из них уже добрался бы до деревни за помощью. Оставались причины необычные, и в наших краях их имелось с избытком.

Я понял, что уже в третий раз по кругу гоняю одни и те же мысли, и попробовал отмахнуться от них. Снял с плеча двустволку, проверил заряд. Посмотрел, надёжно ли лежат в кобурах лепажи. Зачем-то проверил терцероль… Петри оглянулся на движение, но ничего не сказал. Лук висел у него за спиной, штуцер он нёс в руках. Значит, дурные мысли посещали не только меня.

Под деревьями было прохладнее, чем на открытом месте. Пахло сырой землёй, молодой листвой и нагретой за день смолой. Солнце ещё стояло над верхушками, однако в ельнике уже начинали сгущаться тени.

В другое время прогулка могла бы показаться приятной. Я даже успел подумать, что в лесу и впрямь стало спокойнее. Потом под сапогом хрустнула ветка, где-то справа шарахнулась птица, и рука сама легла на шейку приклада.

Спокойнее — ещё не значит, что безопасно.

До вырубки мы добрались меньше чем за час. Место было памятным: именно здесь мы с Григорием впервые схлестнулись с мертвяцким волком. Лес здесь начали вырубать ещё когда восстанавливали частокол, а после моего распоряжения насчёт постоялого двора, и вовсе появилась целая просека. То тут, то там торчали пеньки, землю укрывала прошлогодняя бурая трава, кое-где уже пробитая свежей зеленью… Сморчков отсюда я не видел, но Петри, не останавливаясь, направился к дальнему краю вырубки.

Первые следы нашлись почти сразу.

Возле широкого пня, прислонённые к берёзе, стояли два ружья. Их не бросили в спешке, убегая, они были даже не разряженными… Просто их оставили так, чтобы не мешали наклоняться за грибами. Вот балбесы!

Я подошёл, осмотрелся. Тут не нужно быть следопытом, чтоб понять, что здесь происходило. На траве отпечатались следы крестьянских лаптей. Два человека ходили от пня к пню, приседали, снова вставали… Собирали грибы. Это понятно, привычно и обыденно. Впрочем, обыденность закончилась очень быстро.

Шагов через пятьдесят мы наткнулись на нечто необычное. Трава на небольшой полянке была примята, тонкая осинка сломана почти у самой земли. На светлом срезе ещё блестел сок. Петри поставил штуцер к берёзе, опустился на корточки и осторожно отвёл в сторону стебель папоротника. Под ним темнел глубокий след сапога.

— Не наши, — негромко сказал он.

Я и сам видел, что сапог был не крестьянский: узкий каблук, аккуратная подошва. Рядом нашёлся другой отпечаток, уже пошире, затем третий. Сколько здесь ходило людей, я определить не мог. Петри мог, но отвечать не торопился. Он прошёл вдоль края делянки и вдруг в полголоса выругался. Я подошёл к нему.

В небольшой ямке лежала плетёная корзина. Перевёрнутая. Грибы рассыпались вокруг, некоторые были раздавлены. Чуть в отдалении нашлась и вторая — эта стояла, почти полная, чуть перекосившись и опершись ручкой о дерево.

Петри, подобно борзой, кружил по поляне, разве что не нюхая следы. Наконец, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Четверо. Может, пятеро. Пришли оттуда.

Он указал на тёмную стену ельника. На голой земле под деревьями следы должны были читаться лучше, однако незнакомцы оттуда именно пришли, а не ушли. Уходили они в другую сторону.

— Наткнулись на наших? — я посмотрел на Петри.

— Нет, — он покачал головой. — Следы пришлых появились позже. Наши, видимо, что-то услышали и ушли туда, бросив корзины, — он указал в ту сторону, откуда пришли чужаки. Мы переглянулись. Выводы делать было рано, но уже понятно: где-то здесь произошло что-то очень нехорошее.

Мы двинулись дальше. Здесь следы увидел даже я. Кто-то пробежал между пнями, сминая молодую траву, зацепился ногой за корень, едва не упал. В рыхлой земле отпечаталась ладонь. Ещё через несколько шагов на берёзовом листе обнаружилась кровь.

Я перехватил ружьё поудобнее.

Примятая полоса вывела к старой ели. И здесь стало ясно, что мои предчувствия были, к сожалению, не напрасными. Под нижними ветвями, уткнувшись лицом в корни, лежал человек. Одна рука поджата под грудь, другая вцепилась в прошлогоднюю хвою. На спине, чуть ниже левой лопатки, виднелась дыра. Рубаха вокруг неё потемнела от крови.

Петри остановился. Я несколько мгновений смотрел на тело, всё ещё надеясь заметить движение, потом обошёл его сбоку и присел. Надежда оказалась напрасной. Мужик был мёртв уже несколько часов.

— Это не Фёдор, — сказал Петри.

Это я видел и сам.

Имени этого мужика я не помнил. Да, видел, и не раз. Работал на частоколе, потом помогал ставить крыши на избах, был среди тех, кто отбивал деревню от орды… Но у меня не самая лучшая память на лица, а Малое Днище постепенно превращалось в весьма населённую деревню — и при этом я далеко не всегда помнил, как кого зовут.

Этого я уже про его имя не спрошу…

Я осторожно перевернул его. Пуля вошла в спину и вышла из груди, разорвав рубаху. Выстрелили почти в упор — ткань вокруг отверстия почернела. Мужик бежал к ружьям, когда его догнала пуля. Не добежал каких-нибудь десять саженей.

— Федьки здесь нет, — проговорил я, поднимаясь.

Ага. Будто и так не видно.

Петри уже вернулся к следу. Несколько минут он ходил между деревьями, приседал, раздвигал ветки.