Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

Афганец открыл глаза и посмотрел на меня с таким выражением, которое трудно было описать. В его взгляде была мудрость, которой не бывает у человека — та самая собачья мудрость, которая бывает в сказках. Он словно говорил: «Ты его женщина. И поэтому я буду тебя охранять».

Я обняла его, уткнулась лицом в его теплую шерстку на шее, и он позволил мне это. Он стоял неподвижно, пока я вдыхала его запах. И в этот момент я вдруг поняла, что не осталась одна. Что Коля, уезжая, оставил мне часть себя в виде этой самой собаки.

— Пошли, Афганец, — сказала я, поднимаясь. — Нас ждет дорога.

Пес встал, отряхнулся и пошел за мной, как тень. И я почему-то знала, что такой охранник будет со мной до конца. Что бы ни случилось, он не подведет.

Вечер опускался на берег речки Мерзкой, когда мы начали собираться. Воздух пах влажной землей, гниющими листьями и тем особенным запахом весны, который на войне смешивается с пороховой гарью и становится горьковато-сладким. Солнце пряталось за верхушками сосен, окрашивая их в темно-багровый цвет, и этот свет, последний перед долгой ночью, делал лица бойцов старше, их тени длиннее, а движения — медленнее.

Я стояла у входа в наш лазарет и смотрела, как сворачивают лагерь. Палатки, которые служили нам домом в последнее время, падали одна за другой, словно огромные птицы, которые вдруг складывали крылья и падали замертво. Бойцы сворачивали палатки, и деревянные колышки вылетали из влажной земли с мягким чмоканьем, а брезент хлопал на ветру.

— Поля! — крикнула Валя. Она стояла у телеги, запряженной двумя лошадьми, и держала в руках узел с перевязочным материалом. — Куда это сложить? Здесь уже нет места!

Я подошла ближе. Телега была забита до отказа: ящики с медикаментами, свернутые носилки, мешки с сухарями, последний бочонок с медицинским спиртом, который мы очень берегли. Лошади стояли смирно, опустив морды, только изредка вздыхали и переступали с ноги на ногу. Одна из них, гнедая кобыла с белым пятном на лбу, вдруг фыркнула и мотнула головой, словно говоря: «Ну сколько можно собираться? Уже темнеет. Давайте уже тронемся в путь».

— Не ной, Звездочка, — сказал Петя Скоморохов, подойдя к лошади и поглаживая ее по шее. — Сейчас поедем. Потерпи еще немного.

Петя был молодым санитаром, но и на его лице, тонком и бледном, уже появились те морщинки, которые война вырезает возле глаз. Он улыбнулся лошади, и улыбка его была такой искренней, что я невольно тоже улыбнулась.

— Ты с ними разговариваешь, как с людьми, — сказала я.

— А они как люди, — ответил Петя. — Только лучше. Лошади никогда не предают. И они всегда знают, куда идти.

Я посмотрела на телеги. Их после бомбежки осталось в отряде всего три: одна для медикаментов, вторая для продовольствия и боеприпасов, третья — для палаток и прочего имущества. Раненых, которых мы оставляли на попечение санитаров артдивизиона, было семеро. Они лежали на носилках у края леса, и Саша Хазин, назначенный старшим санинструктором артиллеристов, тот самый, что не так давно выручил меня, показывая дорогу нашему водителю, стоял над ними, отдавая распоряжения своим санитарам.

— Мы выходим всех, кого сможем, — сказал он мне, когда я подошла попрощаться. — Обещаю.

— Я знаю, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: и усталость, и надежда, и страшное знание того, что многие из нас не увидят завтрашнего дня.

— Береги себя, Полина, — сказал Саша.

Он кивнул и отвернулся. Я видела, как напряглись его плечи. Он не хотел прощаться. Никто из нас не хотел.

— И ты тоже береги себя, — проговорила я и пошла к телегам.

Комиссар Вербицкий появился, когда мы уже заканчивали грузить последнюю телегу. Он шел по тропе, шагая широко и решительно, но я заметила, как он то и дело оглядывается на лес — туда, где за деревьями оставались наши палатки, наш лазарет, наша жизнь последних дней. Майор Салов снова укатил на станцию по каким-то своим срочным делам, и комиссар остался за главного.

— Товарищи бойцы! — сказал он громко, хотя никто не нуждался в митингах. — Через десять минут выступаем. Проверьте, ничего ли не оставили.

Его голос звучал уверенно, но в нем все-таки слышалась какая-то дрожь. Я видела, как он перебирает пальцами край шинели, как его взгляд мечется по сторонам. Он нервничал, потому что понимал, что мы уходим с этого уже обжитого места на берегу речки куда-то на болота из-за его ошибки. Из-за того, что он не возразил дивизионному комиссару Синицыну, тому мерзкому типу, что приставал ко мне.

— Товарищ комиссар, — доложила я. — У нас все готово.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела благодарность.

— Хорошо, — ответил он. — Спасибо, Полина.

Он хотел что-то добавить, но передумал. Только покачал головой и отошел к телегам, чтобы проверить, как закреплены тюки. Особист Смирнов стоял у обочины, сжимая в руках автомат. Он не участвовал в сборах — он наблюдал и организовывал охранение. Его глаза, цепкие и колючие, следили за каждым движением, за каждым лицом. Он был человеком, который привык видеть врагов везде, даже среди своих. И сейчас он смотрел на наш отряд так, будто мы все были под подозрением. Но никто не обижался. Все знали, что у особиста такие служебные обязанности.

— Товарищ старшина, — сказал он, обращаясь к Панасюку, который как раз проходил мимо с ручным пулеметом на плече. — Вы проверили, все ли бойцы на месте?

Панасюк остановился. Его мощная фигура, усиленная пулеметом, казалась несокрушимой. Он посмотрел на Смирнова сверху вниз, — а это был просто взгляд с высоты его богатырского роста, — и ответил спокойно:

— Все. Никого не забыли. Даже собаку.

Он кивнул в сторону Афганца, который сидел у телеги с медикаментами и внимательно смотрел на Смирнова.

— Хорошо, — сказал Смирнов сухо и отвернулся, чтобы проверить что-то в своих бумагах, доставая их из сумки-планшета.

Панасюк подошел ко мне, когда Смирнов отошел.

— Этот тип всегда всех подозревает, — тихо сказал он, кивая в сторону особиста. — У него подозрительность вместо сердца.

Я усмехнулась и сказала:

— Он просто