Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Ну что, Матей, где твои люди⁈ — едва за Густавом закрылась дверь, подступил к Бынковяну Леон. — Давно пора перерезать этому ублюдку горло.

— Всё отменяется, — покачал головой тот.

— Почему⁈

— Мой человек из Темешвара весть прислал. Касим паша с большим войском идёт. По слухам, ему султан гневный фирман прислал, за то что Раду Михню не сберёг и шведского принца на валашском престоле утвердил. Теперь паша Александра, сына Раду на престол возвести собирается, а Густава на кол посадить грозится. Не время нам этого схизматика с трона сковыривать.

— Не время, — проскрежетал зубами Тошма. — Ничего. Я ещё немного подожду. Не долго ему осталось.

Глава 9

20 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Фёдор Борисович, там людишки шибко бузят, — лицо моего секретаря, Ивана Семёнова выражало крайнюю степень озабоченности. — Как бы бунта не было.

— Кто, татары?

— Да нет, там больше православных.

— Чего⁈

А православным то что бузить? Заняв практически без боя резиденцию калги Девлет Герая город Акмесджит (Симферополь), я, приказав повесить его голову на городских воротах, приступил к исполнению задуманного ещё в Москве плана по обескровливанию Крымского ханства.

Рассеявшие по все степи отряды Подопригоры, драгуны Кривоноса, запорожцы разрушали мелкие поселения и становища местных беев, реквизируя припасы, угоняя скот, освобождая рабов и захватывая всех взрослых мужчин-татар. Ни одна сала или къасаба (мелкий населённый пункт у татар) не остались без внимания Сефер Герая, сделавшего окончательный выбор в пользу касимовского ханства.

И теперь вся степь от Акмесджита до Ор-Капу, была заполнена многоголосым рёвом волов и верблюдов, блеяньем овец и коз, ржанием лошадей, а сами эти города последовательно по камушку разрушались согнанными со всей округи местными жителями.

В общем, бунт местных я и сам ожидал со дня на день, совершенно при этом его не опасаясь. Оставленный под рукой

пятитысячный стрелковый корпус Степана Пудовки, кирасиры Тараски Малого и рейтары Ефима, были достаточно внушительной силой против пусть и многотысячной, но безоружной толпы. Да и Жеребцов в Ор-Капу со своим трёхтысячным стрелецким отрядом себя в обиду не даст.

Но вот бывшие рабы чем, спрашивается, недовольны? Да, их я тоже к разрушению Акмесджита привлёк. Но, при этом, бывших рабов за эту работу не только хорошо кормили, но ещё и плату по местным меркам положили немаленькую. Так что потом они на Русь ещё и с деньгой смогут вернуться.

— Много их?

— Да, почитай, все, Фёдор Борисович, — озабоченно выдохнул секретарь. — Ну, и татарва тоже промеж них стоит. Семён своих стрелков построил, но стрелять без приказа не решается.

— Я ему стрельну!

Выскочив из дворца (уничтожение резиденции покойного калги я решил оставить напоследок. Просто задолбал уже этот шатёр. Хоть пару дней в нормальных условиях пожить), скачу в сторону полуразрушенных городских стен. Рядом, постепенно отжимая меня в центр, пристроились стремянные во главе с Никифором. Лица хмурые, руки к рукоятям пистолей тянутся.

Многотысячная, недовольно гудящая толпа расположилась сразу за городскими воротами, сбившись в плотную, шевелящуюся массу. Перед ними ощетинившиеся штыками стрелки майора Ананьева, следом ровные, плотные ряды воинов Семёна Пудовки. Рядом во главе трёх сотен беш эвли скалится Сефер Герай (всё что осталось у бывшего ор-бея после того, как его люди открыли ворота Ор-Капу, связав боем янычар и ханских секбанов), с фланга, забирая в тыл бунтарям, неспешно движется Ефим со своими рейтарами.

В общем, для галдящей, разношёрстой и практически невооружённой толпы, без шансов. И будь там только татарские пленники, рука бы не дрогнула. Но резать бывших рабов, в большей части православных славян, я был не готов.

Ладно. Сначала узнаем, чем недовольны, а там видно будет.

Я тронул коня чуть вперёд, выезжая в первые ряды конной колонны, поднял руку, привлекая внимание.

— Тихо! — во всё горло проорал Никифор, пальнув из пистоля в воздух. — Царь говорить будет!

— Чем недовольны, православные? — заговорил я по-русски. Мог бы и на татарском, спасибо батюшке; обучили, но я именно к своим соплеменникам в первую очередь обращаюсь. А остальным, кому надо, переведут. — Может, кормят вас плохо или с оплатой не по правде вышло? Или в другом какая беда? Только толпой тут мне не галдите, — взмахом руки остановил я полетевшие из толпы выкрики. — Пусть лучше кто-то один вперёд выйдет да всё как есть обскажет.

Толпа вытолкнула вперёд худощавого, длинного как жердь средних лет мужика с накинутым на рубаху потёртом камзоле. Тот, неуверенно просеменив несколько шажков, поклонился, тряхнув копной давно нечёсаных волос.

— Кто таков будешь?

— Касьян я, царь-батюшка, из-под Пронска буду. Прежде на земле боярского сына Семёна Ивановича Полуяркова крестьянствовал. Четыре годка уже прошло, как к татарам в полон угодил.

— И чем же ты недоволен, Касьян?

— Дык, разорили всё вокруг твои воины, царь-батюшка. Посевы потравили, скотину, какая была, со двора свели. Этак тут зимой голод начнётся!

— А ежели и начнётся, — не понял озабоченности Касьяна я, — тебе то с того, что за печаль? Ты всё равно скоро на Русь уйдёшь.

— Дык, не хочу я на Русь возвращаться, царь-батюшка! Смилуйся! — рухнул тот на колени. — Прижился я тут. Уже и жениться успел А там…

Что там Касьян мне не рассказал, вовремя опомнившись и прикусив язык. Но я и сам всё понял. Там крепостное право, которое ничем не лучше местного рабства. Или, может быть, даже хуже. Тут климат мягче, земля лучше родит, голодные годы значительно реже на крестьянскую долю выпадают. Да и татары, при всей их свирепости в набегах, усадив рабов на землю, уже так не лютуют. Замордованный раб много не наработает.

Мда. Этот момент я как-то в своих планах упустил. Почему-то был уверен, что люди обрадуются возможности обратно в родные края вернуться. А что их там ждёт? У многих и родни на пепелище не осталось. Зато остался помещик Полуярков и иже с ним, что потребуют посадить такого вот Касьяна обратно на их земли.

— И много тут таких как ты?

— Да немало, царь-батюшка, — оглянулся Касьян в сторону толпы.

— Значит так, — повысил я голос, чтобы как можно больше людей могло меня услышать. — Здешние земли я и дальше буду зорить, потому как она татарскую конницу, что с набегами на Русь приходит, кормит. Но неволить православных, что здесь решили остаться, не буду. Решили на мусульман трудится, Господь вам судья. Только знайте, — ещё повысил голос я, перекрывая начавший подниматься гул, — что кроме голодной зимы, вас ещё пострашней напасть ожидает. Сюда скоро придут калмыки, коим я эти земли