Архитектор Душ VIII - Александр Вольт

— Слушайте, — обратился к ним император.

— Да-да, ваше императорское величество…

— А ведь правда, что надо было употребить, чтобы такое составить? — спросил он. Его глаза сощурились, брови собрались над переносицей.

Кто-то из сановников сглотнул слишком громко, чем следовало.

Секунды тянулись как расплавленный гудрон. Никто из мужчин не мог осмелиться ответить на вопрос.

— Шучу, — сказал император, вернув чертам лица привычное выражение, и, не проронив больше ни слова, умчался по коридору, оставив своих министров в глубоком недоумении и с подписанным тестом про «рукти» на столе.

— Ненавижу, когда он так делает, — вдруг подал голос Белозерский.

— И не говорите, Алексей Петрович. И не говорите…

Глава 10

Трасса «Таврида», гордость имперского дорожного строительства, стелилась под колеса «Имперора» гладкой серой лентой. Утро выдалось ясным, и солнце, поднимающееся над степными просторами, заливало салон мягким золотистым светом.

Дорога от Феодосии до Симферополя заняла чуть меньше двух часов. Пейзаж за окном менялся плавно: выжженные солнцем степи с редкими курганами сменились предгорьями, покрытыми зеленью, а затем вдалеке показались очертания Чатыр-Дага, укутанного в утреннюю дымку.

Это была поездка, позволяющая привести мысли в порядок. Я выключил музыку, предпочитая слушать лишь ровный гул мотора и шум ветра. В голове крутились формулы, классификации и статьи из коронерского устава, которые я освежил в памяти за последние дни. Если Министерство решит снова поиграть в идиотские вопросы, я буду готов. Если же они решат устроить настоящую проверку — я буду готов вдвойне.

Симферополь встретил меня стандартной суетой крупного города. Жизнь здесь била ключом даже в пятницу. Потоки машин, спешащие пешеходы, гул большого города — все это создавало рабочий ритм.

Здание Центральной Коронерской Службы располагалось в старом центре, на одной из тенистых улиц, засаженных вековыми платанами. Я смог его найти благодаря GPS-навигатору, который услужливо меня довел.

Это был монументальный особняк постройки конца девятнадцатого века, с колоннами, лепниной и неизменным государственным флагом над входом, выглядящий строго и внушительно, как и подобает месту, где мертвые обретают свой последний голос.

Найти парковку оказалось задачей не из легких. Вдоль обочин уже выстроилась вереница разномастных автомобилей: от служебных с синими полосами до вполне приличных иномарок и даже стареньких машин, напоминавших «жигули» из моего мира. Видимо, география участников олимпиады действительно охватывала весь полуостров, от глухих деревень до крупных городов.

Мне повезло найти место чуть в стороне, в тени раскидистого каштана. Я аккуратно втиснул массивный «Имперор» между двумя бюджетными седанами, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел, глядя на фасад здания.

— Ну, поехали, — пробормотал я, выходя из машины.

Утро было прохладным, и я это ощущал даже сквозь накинутый на плечи плащ. Я щелкнул брелоком сигнализации, проверил, закрылись ли замки, и направился к кованым воротам, за которыми уже собиралась толпа.

На площадке перед входом царило оживление, напоминающее муравейник, в который ткнули палкой.

Здесь собралось, наверное, человек пятьдесят, а то и больше. Публика была пестрой. Я видел мужчин в строгих костюмах, явно городских чиновников от медицины. Видел людей в потертых пиджаках и свитерах — работники из глубинки, у которых прозекторские вряд ли сильно отличались от заброшенных бомбоубежищ.

Были и женщины. К моему удивлению, их оказалось немало. Строгие дамы с пучками на головах, молодые девушки с папками в руках, женщины средних лет с усталыми глазами.

Воздух над площадкой был сизым от табачного дыма. Урны у входа уже были переполнены окурками. Люди сбивались в кучки по интересам или по географическому признаку. Кто-то громко смеялся, травя байки, кто-то нервно курил, глядя на часы, кто-то перелистывал конспекты, пытаясь в последнюю минуту запомнить что-то важное.

Я остановился чуть в стороне, прислонившись к стволу платана, наблюдая за происходящим.

Невольно накатила волна ностальгии.

Черт возьми, как же это было похоже на мои студенческие годы! Институт. Сессия. Утро перед экзаменом по «фарме» или «патану». Мы точно так же стояли у крыльца корпуса, курили одну за одной, тряслись от страха и нервно шутили, пытаясь скрыть мандраж.

«Сдал?» — «Нет, завалил». — «А что спрашивал?» — «Да зверь, валит на мелочах!»

Это ощущение единения перед лицом общей угрозы (в виде экзаменатора) было универсальным для всех миров и времен. Разница была лишь в том, что тогда мы были зелеными студентами, а сейчас здесь стояли взрослые люди, профессионалы, многие из которых видели смерть во всех ее проявлениях чаще, чем собственных детей.

Я скользил взглядом по лицам, но не находил знакомых. Феодосия была моим миром, а за ее пределами я, по сути, никого не знал в профессиональной среде.

На часах было одиннадцать сорок пять. Внезапно мое одиночество было нарушено.

— А вы, наверное, коронер Громов? — раздался женский голос слева от меня.

Я оторвал взгляд от экрана телефона, где проверял почту, и повернул голову.

Передо мной стояла троица, которая выглядела так, словно сошла с картины «Заседание уездного дворянства».

Говорившая была молодой женщиной лет тридцати-тридцати пяти. Русые волосы, уложенные в идеальную, волосок к волоску, прическу. Черты лица правильные, даже красивые, но в них сквозило что-то стервозное. Тонкие губы были поджаты в легкой, оценивающей усмешке, а глаза цвета стали смотрели цепко и холодно. Она была одета в дорогое пальто и кожаные перчатки.

Рядом с ней стоял мужчина — высокий, худощавый, с напомаженными и подкрученными кверху усами, которые делали его похожим на персонажа водевиля или офицера белой гвардии из моего мира. На нем был клетчатый пиджак, шейный платок вместо галстука и лаковые туфли.

Третьей была женщина постарше. Сорок, может немного больше. Полноватая, с добрым, но бесконечно усталым лицом и глубокими тенями под глазами. Она держалась чуть позади, словно ей было неловко находиться в компании этих двоих.

— Верно, — ответил я спокойно, убирая телефон во внутренний карман. — С кем имею честь?

Женщина сделала шаг вперед и протянула мне руку. Жест был не деловым, а светским — ладонью вниз, словно ожидая поцелуя или помощи при выходе из кареты.

— Виктория Степанова. Коронер города Керчь, — представилась она. В ее голосе звучали нотки превосходства.

Я, решив подыграть этикету, мягко взял ее пальцы в перчатке, но не поцеловал, а просто обозначил наклон головы.

— Очень приятно, — произнес я дежурную фразу.

— А это барон Дмитрий Дубов, коронер Джанкоя, — она кивнула на усатого щеголя.

Дубов щелкнул каблуками и картинно приподнял шляпу, которую держал в руках.