Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

Издалека увидел тощую фигуру, склоненную над покосившейся муравьиной кучей. Подошел ближе. Шипалов обернулся, мазнул невидящим взглядом:

– Ур-роды! Руки поотрывать!

Муравьи уже принялись за ремонт: наверх тянулись цепочки рыжих с хвоинками, соломками, мелкими палочками.

Шипалов стянул с плеча рюкзак, вытащил пластиковый контейнер, в которых обычно носят бутерброды. Сопя, достал оттуда живую рыжую мышь и положил на траву. Лапы мыши были связаны попарно, убежать она не могла, только крутилась, била хвостом и тонко пищала.

– Прекрати, ты чего?! – Я потянулся, хотел схватить зверька, но Шипалов пихнул меня в плечо; я не удержался на ногах, шлепнулся, ободрав руку о сучок. Вскочил – и замер, натолкнувшись на шипаловский взгляд. Теперь я понял, что значит «стеклянные глаза». Стало жутко.

– А не надо… вредить… не надо. – Шипалов погрозил пальцем и присел на корточки.

– Да кто вредит, мыши, что ли?

– И мыши тоже.

Муравьи окружили несчастного грызуна, подбегали все новые, самые смелые уже карабкались по лапам, по спине, подбирались к глазам…

У меня скрутило живот. Я повернулся и быстро пошел к лагерю.

* * *

Я сидел на лавке под старой ивой, смотрел, как серебрится вода на солнце, слушал, как Пушап шуршит в осоке, ловит кого-то невидимого. Вообще-то, я не собирался на пруд, сам не знаю, как здесь оказался. Но, может, и к лучшему: никак не мог себя заставить все рассказать Ане-Соне, и поэтому казалось, что я ее предал. Если человек один раз испугался – значит, он трус и слабак?

– Ой, Саша, я тебя ищу, а ты уже тут! Это хорошо. Хотела, чтобы вместе.

Я обернулся – Анн-Софи улыбалась, прижимая к животу аквариум.

– Что вместе? – Сердце глупо трепыхнулось.

– Жиля отпустить, – лукаво улыбнулась Аня-Соня. – Согласен?

– Да зачем?

– Я утром встала и поняла: так правильно. Там лучше ему. Давай?

Мы прошли по мосткам, уселись на теплые доски, свесив ноги к самой воде. Анн-Софи нежно погладила пузатый аквариумный бок. Вуалехвост ткнулся головой в стекло. Буль! – вода ударилась о воду, блеснул на солнце золотой плавник. Рыбка сделал круг у поверхности и скрылась, уйдя на глубину.

Аня-Соня повернула ко мне мокрое ясное личико. И тут я ее поцеловал. И она не отстранилась.

А потом я почувствовал, что на нас смотрят. Обнял Анн-Софи, притянул к себе, тайком глянул на берег. У скамейки стоял Шипалов. Снова противно заныло под ложечкой. Я подобрался.

Когда на спину прыгнули, резко откинулся, двинул локтем назад, попал в мягкое. Пушап отлетел, обиженно причитая. Я оглянулся – у скамейки никого не было.

* * *

«Саша! Саша…»

Проснулся ночью, будто подушкой стукнули. Прислушался – тишина. Пушап тоже вдруг подхватился, заскулил, забегал по клетке.

Ощутил, как волной накатывает беспокойство. Включил свет, натянул шорты, футболку, выскочил за дверь. В коридоре горел свет, лампы тихонько гудели. Тревога сдавила горло, не давая глотнуть.

Побежал по лестнице наверх. На третьем тоже было тихо. Из-за угла на меня налетел кто-то большой, лохматый. Джильда! Мы переглянулись, понеслись к комнате Анн-Софи. Остановились: коридор был наискось перегорожен корявой деревяхой. Бревно упиралось в дверь под самым замком. А двери открываются наружу… Я разом взмок. Двинул по бревну, рванул ручку.

Внутри было темно. Нашарил на стене выключатель – и отпрянул: пол кишел рыжими тварями.

Вбежал в комнату, под ногами захрустело. Джильда, рыча, бросилась за мной. У окна лежало нечто, какой-то тюк, облепленный муравьями. К горлу подкатила тошнота.

– Джильда, скорую!

Я схватил то, что там лежало, перевернул, сипел, стряхивал мразей руками, не чувствуя боли от укусов… Они, как по команде, начали отступать, утекать в открытое настежь окно.

– Анн-Софи!

Это не было похоже на Анн-Софи. Сквозь белые лохмотья ночной рубашки сквозило красное, раздутое, покрытое волдырями. Лицо так отекло, что глаз было не видно, губы распухли, рот перекосило. Было слышно, как тяжело она дышит. Кажется, я положил ее голову себе на колени. Может, я плакал. Я не уверен, я плохо помню.

* * *

Вернулся на машине с Волчковой-Лискиной. Искусанные руки жутко зудели. Всю дорогу пялился в окно на порыжевшие от зноя перелески, на замусоренные обочины. Они сказали, отек Квинке. Они сказали, повезло: видимо, она успела-таки принять таблетку. Да и мы с Джильдой появились вовремя.

Мысли ворочались в голове с трудом, как пельмени в кипятке. Но вот одна всплыла на поверхность.

Я прихватил у конюшни железный прут, направился к калитке. Пахнуло дымом. Вышел к знакомой опушке.

Конечно, он был там. От горящей муравьиной кучи несло крутым жаром. На траве валялась пластиковая бутыль, к запаху дыма примешалась бензинная вонь. Меня замутило. Не мог смотреть на горящих заживо тварей. Не мог заставить себя посмотреть ему в лицо. Покрепче сжал железо.

Вдруг он повернулся ко мне. Глаза у него не были стеклянными. Больными были, человеческими. Я вдохнул поглубже, собрался. Это не человек, только кажется.

– Думаешь, это я? – Он выталкивал слова, будто тащил камни на гору.

Я кивнул.

– Нет. Я не знал. Не понимаю, почему ее.

Он вдруг замахал своими тонкими пальцами, затараторил, брызгая слюной, давясь словами:

– Телепатия – не полупроводник… Инфа – в обе стороны! Почему мы решили, что можем, а они – нет? Чем сильнее связь, тем больше влияние… Я проснулся утром, руки в занозах, а откуда – не помню. Потом вспомнил. Ты понимаешь, что я говорю? Я не хотел!

Шипалов вдруг закрыл лицо руками и сухо закашлял. Я не сразу понял, что он плачет.

Я постоял, посмотрел, как он ревет, согнувшись над догорающей кучей. Бросил на землю прут и пошел прочь. Солнце уже поднялось над деревьями. День обещал быть жарким.

Сергей Колесников

Беглец

Лихо

Такого Лихо еще не видывал. Уж насколько он был сам мастак на всякого рода номера и фокусы, но здесь его явно обскакали. Ведь только Лихо собрался нанести визит залетному бродяге, который третьи сутки околачивался на другой стороне площади, как тот неожиданно пересек разделявшее их пространство, без всяких разговоров кинул в шапку попрошайки пару серебряных рублей и улыбнулся. От удивления Лихо посмотрел на деньги, затем поднял голову и скривил губы.

«Шпик! – догадался он. – Как есть шпик!»

В тот же миг Лихо осознал всю степень допущенной им промашки. Его, попрошайку со стажем, которого даже околоточный пристав Трофим принимал за слепого, враз расколол какой-то залетный филер. Это был позор.

«Ну, давай выпытывай!» – зло