Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

не грея опустевшую землю, небо от этого кажется пустым и таким высоким, что не дотянуться. По кладбищу ползет студеная тишина, петляет между деревянными крестами и черными росчерками ворон, а слабый ветер едва-едва ворошит искусственные выгоревшие цветы. Яна долго плутает, пытаясь отыскать нужную могилу, прежде чем видит сгорбленную спину и маленькие памятники с примощенной напротив кособокой лавкой.

Мама дрожит.

– Вот так, Митя, мы и живем. Паршивец, бросил меня одну, а я карабкайся, как полоумная…

– Привет, мам, – говорит Яна, прерывая ее сбивчивый монолог, и мама вздрагивает от неожиданности. Ее темные глаза в окружении глубоких морщин, ее одутловатое лицо, седой пушок волос и бесцветные тонкие губы…

– Яна… – шепчет она, не веря своим глазам. – Яночка!

Они обнимаются, словно два чужих человека, случайно встретившиеся возле продуктового магазина. Но мамины руки теплые, даже горячие – они крепко обхватывают дочь и прижимают к себе почти в исступлении, почти в отчаянии, и Яна впервые не выпутывается из маминых объятий, позволяя себе погреться.

– Садись, садись… – Мама скользит на самый край лавки, усаживает рядом Яну и все гладит, гладит ее волосы, будто боится вот-вот проснуться. – Я думала, ты никогда больше сюда не приедешь…

– Я тоже так думала.

Мама подсовывает Яне мутный пластиковый контейнер с кутьей – разваренный рис и до тошноты сладкий изюм, теплые блины, сложенные конвертиками, чищеное вареное яйцо. Яна жует, не обращая внимания на густую тошноту в груди, и кивает невпопад, слушая сбивчивые мамины слова.

Она говорит обо всем и сразу: о соседке с третьего этажа, которая ночами не дает всему подъезду спать, о разыгравшемся артрите и забившихся сосудах, о врачихе в поликлинике, об отце… Она говорит об отце дольше всего, вглядывается в Янины глаза и бормочет, будто боится, что дочь не захочет ее слушать, как не слушала об отце никогда в своей жизни.

Яна разламывает онемевшими руками безвкусный белок и вгрызается в желток, а остатки стыдливо прячет обратно в контейнер.

Каркают вороны. Мама говорит и говорит, шепчет, и звук ее слов вьется в кладбищенском воздухе, застывает льдом вокруг Яны и звенит, словно нескончаемый комариный писк.

Два памятника жмутся друг к другу. С одного на Янку смотрит отец, несбыточная мечта и вечная детская боль, – папа сфотографирован в воинской форме, у него суровый взгляд и бритая голова. Со второго памятника сестре приветливо улыбается Наташка, и стоит маме напороться на этот искрящийся взгляд с черного мрамора, как голос затихает, словно громкость убавили.

Янке стыдно смотреть сестре в глаза.

Рядом – два заросших травой участка, две будущие могилы. Мать много лет назад купила сразу четыре холмика, а потом долго крестилась и повторяла, что просто и после смерти хочет быть рядом с дочерьми и мужем. Яна ненавидит эти пустые могилы, которые, кажется, только и ждут двух окоченевших тел, что опустят вниз в тяжелых гробах. Напоминание о том, что никто не вечен.

Только вот Яна впервые не боится этих памятников, из ее груди будто вытащили острую занозу, которая раньше вспыхивала болью от каждого неосторожного движения. Яна решилась отпустить этих людей и теперь молчит, смиряясь с этой мыслью, чувствуя, как слезятся глаза от солнца. Они умерли. Она – нет. И она больше не позволит им тянуть себя в могилу.

– Мам, знаешь, мне тут рассказали про Нату… Помнишь, она уезжала на целое лето в деревню? Она тогда впервые влюбилась, впервые поцеловалась… Мам, она такая счастливая была.

Яна пытается рассказать все так, чтобы мама почувствовала и жар, и стрекот сверчков, и мягкие губы любимого мальчишки, но словами все получается слишком сухо и пресно, словно душу вынули из ее рассказа. Яна сбивается, подыскивает слова и подолгу молчит, но мама рада и такому рассказу – она смотрит во все глаза, почти не мигая, и боль в ее взгляде смешивается с любовью, такой огромной и всепоглощающей любовью, что Яна боится об нее обжечься.

Маму бьет сильная дрожь, и Яна, вытащив из кармана вязаный шарф, закутывает седую голову. Мама съеживается от ласкового прикосновения.

– Ян, горло… – только сейчас замечает она и указывает пальцем на кривой шрам. – Ты не спрятала свое горло…

Яна улыбается. Через силу, но улыбается.

– Думаю, я это пережила.

– Яночка… – шепчет мама и жмется к ней, словно растрепанный, продрогший воробей.

Угрюмо смотрит отец. Улыбается навеки молодая Ната.

– Вот бы все было по-другому. – Мама промакивает глаза скомканным шарфом, и лицо ее некрасиво съеживается. – Господи, сколько горя может вынести человек… Вот бы у нас была нормальная, настоящая семья. Вы бы росли с Натой, был бы у вас папка. Яночка, да за что же мне жизнь-то такая черная, боже мой…

Яна смотрит в глаза сестре и не может поступить иначе – на самом дне кармана покоится смятая реклама, черно-белая и завораживающая. Яна не хотела выбрасывать ее в мусорное ведро на кухне, забрала с собой, чтобы швырнуть в ближайший бак, чтобы расправиться с мыслью о новом будущем, а вот же, и не поспоришь…

Материнские уставшие руки будто только этого и ждут, с благодарностью цепляются за листок, но на лице мелькает тень удивления:

– Это что?..

– Придешь домой – позвони. Они помогают.

Мама моргает часто-часто, но кивает, поверив.

Солнце будто прибито гвоздями на светлое высокое небо; грязь, застывшая и покрытая тонкой коркой льда, хрустит и ломается под ботинками. Склевывают печенье с могил вороны и грачи, бранятся, дерутся крыльями. У неприметных холмов сидит одинокая пара – старая согбенная мать и дочь, наслаждающиеся легким ветерком. Женщины обнимаются и молчат, будто этими объятиями можно сказать самое главное, самое трепетное и чистое.

Яна готова показать миру свой толстый шрам, потому что это не беда и не ее ошибка, в этом вообще трудно найти виноватого. Ей хочется распрямить плечи, прекратить бояться и записаться к психологу, психотерапевту или психиатру – хоть к кому-то, кто поможет ей не сторониться людей и жить так, будто все хорошее еще впереди.

Яна улыбается миру. Обнимает мать и улыбается.

Сама не зная почему.

Елена Ивченко

Фамильяры

Лето в том году выдалось жаркое, и уже к концу июня листья на верхушке тополя за окном свернулись и побурели. Мелкие цветочки в балконных ящиках повесили головы: матери некогда было ими заниматься, у нее был очередной Главный роман ее жизни – с налысо стриженным директором рынка. Ей было не до цветов и не до меня: директор наполнил ее жизнь свежей телятиной и выездами на