Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

– Друзья! Вероятно, я вас удивлю. Чтобы общаться, не обязательно говорить. Достаточно ярко думать. Еще в начале двадцатого века Дуров и Бехтерев провели ряд блестящих экспериментов, которые доказали возможность телепатического общения с животными. Принцип прост: представьте себе образ, картинку, несложное действие и мысленно передайте реципиенту. Кто хочет попробовать? Может, ты, Елисей?

Шипалов прошагал к столу, не меняя отмороженного выражения на носатом лице.

– Отлично. Давайте сделаем как Дуров. Сейчас Елисей напишет, что он хотел бы внушить нашей Джильде, а мы посмотрим, что получится.

Наклонившись, Шипалов черкнул что-то в блокноте Волчковой, та глянула, кивнула. Он повернулся к овчарке, уставился, не мигая, ей куда-то в лоб. Собачина резво спрыгнула со стула и потрусила прямо ко мне. Потянула за шнурок, сдернула кроссовку, в два прыжка взгромоздилась на подоконник. Ухмыляясь, вышвырнула обувку в окошко. Анн-Софи восторженно хрюкнула.

– Все верно! – восхитилась Волчкова. – Браво, браво, Елисей! Видите, друзья, это вовсе не сложно, нужно лишь четко представить себе картинку. Кому-то это сделать легче, кому-то – труднее… Но волноваться не стоит. Открою маленький секрет: мы давно и плодотворно сотрудничаем с лабораторией при институте генетики. Все наши животные имеют сниженный уровень агрессии и высокую внушаемость. Так что у всех все получится!

* * *

Через неделю разбирали фамильяров. Я хотел ворона, а взял почему-то енота. Сам не знаю: как увидел эту полосатую морду, эти детские ручки, так и прилип. Назвал Пушапом. Он охотно дал вытащить себя из вольера, позволил почесать за ухом, взлетел по футболке на плечо.

– Аня-Соня, а как же сони? – Я морщился, пытаясь выдрать волосы из цепких лапок.

Анн-Софи, растерянно улыбаясь, прижимала к животу круглый аквариум, из воды выпукло таращился вуалехвост.

– Не знаю, этот, бедный, вечно один… Чем он хуже? Я у Юлии спросила, она сказала: можешь.

– Ясно. А Шипалов кого выбрал? Комодского варана?

– Не знаю… Слышал, про него что говорят? Родители – друзья Волчковой, ученые знаменитые… про насекомых… Энтомологи! Недавно в экспедиции погибли. К притокам Амазонки. Поэтому он такой.

– Какой?

– Задумчивый. И печальный.

Тьфу, блин. Печальный задрот-сиротка.

За спиной заворчало, как будто камни перекатывались. Я повернулся – и встретился глазами с Джильдой. Она укоризненно покачала головой и прошествовала к вольеру с совами. Мне стало неловко: и правда, невесело, наверное, когда совсем один… Я кивнул Анн-Софи и пошел в номер устраивать Пушапа.

* * *

Усадил в клетку, передал мысленно картинку: милый енотик спит, свернувшись, на подстилке из сухих листьев. Пушап демонстративно зевнул, стал устраиваться на ночлег.

Разбудил меня звук льющейся воды. Я включил лампу на тумбочке: на часах полтретьего, клетка вызывающе распахнута и пуста. Как он смог открыть засов? Побежал в ванную, включил свет.

Пушап восседал на краю раковины, полоскал мой носок под краном, и выражение морды у него было остервенело-сосредоточенное. На полу набралась уже изрядная лужа. Я закрутил кран, схватил енота. Он лягнулся, куснул меня за руку, извернулся и шлепнулся на пол. Просеменил к окну, не выпуская из пасти носка, взлетел по шторе и повис, уцепившись за карниз, который угрожающе заскрипел.

– Пушап! Ко мне, зараза!

Енот яростно помотал носком, полетели брызги. Я вспомнил уроки Волчковой. С Джильдой у меня пару раз получалось… Сел на кровать, сосредоточился. Представил себе енота, вытирающего мокрый пол полотенцем. Пушап громко рухнул с карниза, бросил носок и направился прямиком в ванную. Ура, сработало! Я посидел еще для верности, подержал в голове картинку.

Зашел: Пушап, лежа на спине в луже воды, увлеченно терзал банное полотенце.

* * *

На завтрак пришел невыспавшийся. Пушапа в наказание оставил в клетке, примотав засов шнурками. Тот клялся вести себя прилично, горестно складывал лапки, но я был непреклонен.

В столовой было шумно: многие притащили с собой фамильяров, и зрелище было такое, будто в школе раздали на лето живой уголок. Волчкова велела проводить с любимцами как можно больше времени, чтобы раппорт устанавливался. Мне стало стыдно, что запер Пушапа.

Нашел Анн-Софи – еще больше расстроился. Она грызла печенье, прихлебывала какао и чирикала, повернув ясное личико к ковырявшему омлет Шипалову:

– Конечно, я не такой сильный суггестор, как ты, Елисей, но сегодня утром проснулась и загадала, чтоб Жиль три раза выпрыгнул, как летучая рыба. Ну он не прыгал, но голову наружу высунул, и три раза!

Я сел напротив, стал мазать хлеб маслом. Она улыбнулась, блеснув чудным зубиком:

– Саша, привет, ты грустный или сердитый? – И, не дожидаясь ответа, пропела: – Елисей обещал показать своего фамильяра. Пойдешь?

Шипалов коротко зыркнул из-под челки и снова уткнулся в омлет.

– Конечно! – мстительно заявил я. – Как не пойти! Давненько не видал комодских варанов.

– У меня не варан, – проскрипел Шипалов.

О боже, у него еще и с юмором напряженка!

* * *

Мы вышли из корпуса. Пахло цветами и нагретой хвоей. Я думал, он поведет нас к стойлам крупняка (лошади, овцы, ослики, даже одна лама), но он, обогнув их, повернул к задней калитке. Мы вышли за территорию, пошли по тропинке, отороченной ежевичными кустами и крапивой. Шипалов подобрал сухую толстую палку, шел и лупил по кустам, будто головы рубил.

Анн-Софи то и дело останавливалась, набивала рот ежевикой. Потянулась за очередной ягодой, вздрогнула, зашипела на вдохе. Кривясь, показала мне руку: на загорелом предплечье вздулись бубочки крапивных укусов.

Когда мы догнали Шипалова, он стоял под сухой сосной у метрового муравейника. Кучи здоровенных рыжих муравьев сновали у нас под ногами. Один успел добраться по моей ноге до шортов, и я сбил его щелчком.

– Formica rufa. Рыжие лесные, – хрипло произнес Шипалов, продолжая пялиться на муравейник.

Анн-Софи прошептала:

– О мон дьё, я их боюсь.

– Кого, мурашей? – Я пододвинулся ближе, давая понять, что рядом со мной бояться нечего.

– Всех. Насекомых. Меня однажды оса укусила, я раздулась, как Винни Медвежонок, или как это? Теперь всегда в кармане таблетки. Елисей, они не опасные?

– Не опасные, если не лезть.

Анн-Софи тронула его за плечо:

– А где твой фамильяр?

Шипалов ничего не ответил, только чуть наклонился над грунтовым пятачком перед муравейником и зашевелил пальцами, будто дергал кукол за веревочки.

Поначалу ничего не происходило. Потом в суетящейся массе муравьев образовалось крошечное завихрение. Оно становилось все больше, затягивало бегущих мимо, будто воронка, – и вот уже тысячи муравьев неслись по кругу, налезая друг на друга, а к ним примыкали все новые. Круг разрастался. Анн-Софи пискнула и отскочила, когда рыжее муравьиное колесо докатилось до носков красных лодочек.