Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

Она подставляет чумазые пятки солнцу и вглядывается в цветную капельку на его руке. Божья коровка в черных кругляшах смешно семенит ножками, пытается сбежать, но он перехватывает ее другой рукой, боясь коснуться огромным пальцем.

– Знаешь, их отпускают и загадывают желание. А оно потом сбывается… – Щеки у него влажные и раскрасневшиеся, глаза горят задорным огоньком.

– Божья коровка, улети на небко?.. – спрашивает она и не может сдержать улыбки.

– Ага. Давай вместе загадаем?

Трактор затихает вдалеке, перекрикиваются рабочие, связывают сено в снопы. У самых глаз девчушки покачиваются мелкие полевые ромашки – венчик белоснежных крохотных лепестков и запах, как у бабушки в квартире, когда кто-то простужается и лежит с температурой. От земли исходит удушающий жар, и тело кажется мягким и податливым.

Она прижимается теплым боком к нему, держащему на руке божью коровку, и слышит, как лихорадочно стучит его сердце.

Они вместе бормочут скороговорку, дуют на красную точечку, и божья коровка срывается с загорелой кожи – расправляет невесомые черные крылышки и парит в обжигающем полуденном зное.

Молчат, дышат жаром.

– Что ты загадала? – спрашивает он, прищурив горящие глаза.

– Не скажу, а то не сбудется…

– Хочешь, угадаю? – Он склоняется к ее лицу и осторожно, почти невесомо целует ее губы.

Дыхание обрывается в груди, она смотрит на него широко распахнутыми глазами и не двигается, словно хочет навеки застыть в этом мгновении, как муравей в капельке янтарной смолы. Наташка смотрит на его прикрытые веки, на выгоревшие светлые волосы и только спустя миг решается поцеловать в ответ.

Она целует неумело, но очень нежно – первый поцелуй в ее жизни, и хочется запомнить каждую мелочь: каждую ресничку, каждую мошку, что со звоном кружит вокруг, и каждый солнечный луч, что обжигает босые пятки…

Поцелуй обрывается в один миг.

Он смеется, не глядя ей в глаза, только запускает ладонь в распущенные волосы. Она льнет к нему, окутанная зноем и неуклюжей детской любовью.

– Я угадал?.. – Звук его голоса теряется среди этого безбрежного поля, среди ее безбрежного счастья, от которого хочется смеяться и обнимать весь мир маленькими руками.

– Ага. – Она тянется к нему и снова легонько целует.

От солнца ничего невозможно разглядеть, и она растворяется в нескончаемом свете, пока над головами кружатся стайки божьих коровок, а они целуются, забыв обо всем, смеются и обнимаются, и кажется, что жизнь вся будет такой – радостной, безбрежной и согревающей.

Ее жизнь. Наташкина волшебная жизнь…

* * *

Глаза открываются, но перед Яной только бесконечный солнечный свет, а ноздри щекочет запахом луговых трав. По щекам текут слезы, обжигают кожу так, будто вся она – обнаженная рана. Яна пытается схватиться руками за это тающее чувство детского счастья, погреться хоть немного, она ведь так давно не чувствовала такого восторга, такого желания жить, такой огромной любви…

На губах все еще остается робкое дыхание незнакомого мальчишки.

Поздний осенний вечер, черно-серое небо росчерками толпится у окна, заглядывает в тускло освещенную комнатку. Мефодий ушел куда-то, и Яна понимает, что совершенно одна в этом тусклом мире.

Трубка вырывает ее из грез:

– Ну что? Прочь эту ошибку из вашей жизни?

– Это ведь было в реальности, да? Это ее воспоминание?.. – Голос не слушается, обрывается, а Яна обнимает себя руками, ей так чертовски холодно, словно тело рвется туда, в жар и солнце. – Она и правда… чувствовала все это?

– Да. Ей четырнадцать, она отдыхает у бабушки в деревне. Вы с матерью были на очередной реабилитации. Мы можем сделать так, чтобы Ната никогда не рождалась. И не будет вины, материнских слез, могилы…

– Она ведь тогда не почувствует это, да? Лето, поцелуй, поле, эта крохотная божья коровка… Господи, в моей жизни ничего подобного не было.

– Вы правы, этого не будет. Но не будет и таблеток, и почерневшей от горя матери. Ваших детских скандалов. Желания толкнуть ее под машину и…

– Не надо, – Яна пробормотала это одними губами, но на том конце трубки ее услышали. – Не надо ничего делать. Не трогайте Нату.

– Не трогать?! – Кажется, незнакомка поперхнулась возмущением. – Как же ее не трогать? Она тебе столько плохого сделала, и мама мучается до сих пор, ночами не спит, винит себя. Тебе маму не жалко? Как же все это можно бросить?

– Не надо… Оставьте ее счастье. Такое нельзя забирать.

– Давай хотя бы сделаем так, чтобы Ната не умерла, не покончила с собой, а? Зачем она нужна, могилка эта на городском погосте?

Яна молчит. Сестра, мерзкая и ненавистная Ната, ангел, она так косилась на больную сестру, так ненавидела ухаживать за ней… Нет, Яна не простила. Она не смогла бы вернуть Нату, не смогла бы об этом попросить.

– Знаете, не надо. Ничего не надо менять в моей жизни. Спасибо за предложение. До свидания.

Трубка медленно легла на рычаг, и торопливый голос оборвался на полуслове. Яна даже не услышала.

Дышать. Вдох и выдох – так просто, но в груди поселилась тяжелая кислота, тело ломило болью, а шрам вспыхивал жаром. Яна гладила толстый рубец, словно успокаивала дикое животное, и молчала, пытаясь примириться со всем, что увидела сегодняшним вечером.

О ноги снова потерся Мефодий, и Яна погладила его по мягкой шерсти – кот замурчал ласково и заискивающе, покосился на пустые чашки и облизал шершавым языком холодные Янины руки.

Над головой с листами отрывного календаря игрался сквозняк, неведомо как поселившийся в одинокой квартире. Отрывные календари раньше всегда покупала бабушка, а за ней и мама – каждый декабрь был символом нового календаря. Повзрослев, Яна тоже стала покупать их – отыскать календари можно было не в каждом книжном магазине, но приветливый шелест светлых страниц всегда напоминал что-то ласковое, незыблемое и важное. Что-то из забытого детства.

Яна смотрела на завтрашнюю дату и видела напротив жирный черный крест – очередная печальная годовщина. Дни рождения и Новый год Яна не отмечала, она подчеркивала только утраты, словно желала раз за разом напарываться на эти черные кресты и вспоминать об ушедших, раздирать себе руками душу в кровь.

Трубка успела остыть, пока Яна смотрела на выгоревший календарь. Этот номер не выдрать из памяти – с тихим потрескиванием после каждой набранной цифры пластина вставала на место, и в трубке шуршало что-то скомканной бумагой, словно Яна пыталась пробиться туда, за грань, дозвониться до кого-то умершего…

Но нет.

Они все еще живы.

– Мам?.. Как ты?

После разговора Яна насыпала полную миску корма для мурлычущего Мефодия, поцеловала его, брыкающегося, куда-то