Рассказы 13. Дорога в никуда - Ирина Родионова

Трубка помолчала.

– Да-а… Он практически убил вас, изуродовал на всю жизнь, а вам его жалко. Ладно. – Шорохи в трубке. – Может, есть что-то еще? Обычно у людей сложные судьбы. Давайте что-нибудь другое поменяем.

– Есть еще, – пожевав губами, сказала Яна. Эта странная картинка, когда она будто бы видела все его глазами, чувствовала его сердцем… Его любовь, такая ненормальная и такая огромная. Она начисто лишила Яну возможности думать хоть о чем-нибудь другом, и теперь Яна верила. Верила, что сможет все изменить.

– И что это за ошибка? – подтолкнул голос. Казалось, он знал все ее ответы наперед, но Яна все-таки выдохнула:

– Мой отец. Главная ошибка – это мой отец.

* * *

В комнате темно и сыро – ветром распахнуло скрипучее окно, но Яна боится встать и закрыть его, а поэтому лежит, свернувшись калачиком под влажным одеялом, и считает про себя барашков. Они толстенькие, пушистые и кудрявые, они скачут по зеленой полянке под солнышком, они…

– Отойди! – Удар кулаком по столу. Взвизгивают, сливаясь в единый мертвенный звон, пустые бутылки, подпрыгнувшие на липкой столешнице. Тихо, чтобы дочка не слышала, плачет мама.

– Тише…

– Дай денег! – ревет отец и вновь бьет по столу.

Яне кажется, что весь дом подпрыгивает вместе с ней.

– Митя, перестань, сколько можно… – шепчет мама и наверняка гладит его по рукам, жмется побитой собакой, делая вид, что не замечает кислого перегара, который стал вечным спутником их папки.

У отца золотые руки: он может прибить любую полку и починить любой сломанный самокат, трезвым он сажает Янку на плечи и бегает с ней по двору, играя в воздушную тревогу, но в последнее время девочка все меньше и меньше видит отца нормальным, и это пугает ее не на шутку.

Он бьет – удар глухой и тихий, но мама всхлипывает, стонет едва слышно. Не уходит.

– Пожалуйста, тише, Яна спит…

– Я хочу выпить! – кричит отец, и Яна вжимается в пропахший холодом матрас. – Я могу выпить в своем доме?! Тварь, куда ты спрятала мои деньги?

Мама шепчет. Папа бьет. Яна плачет.

…Мать приходит, когда девочка забывается тяжелым сном, но от одного ее прикосновения Яна мигом просыпается. Дверь крепко заперта, окно закрыто, и мама прошмыгивает под одеяло, обнимает девочку подрагивающими руками. Яна жмется к матери всем телом, и та, рыхлая и полная, сразу же согревает замерзшие девчоночьи руки своим теплом.

Раскатисто храпит за стенкой отец, а дочка с мамой шепчутся, прижимаясь друг к другу.

– Ничего, Яночка, ничего… – бормочет мама, гладя девочку по волосам. От ее рук неприятно пахнет страхом, Яна давно выучила этот запах наизусть. – Папа все равно нас любит. Он болеет, доченька, просто болеет…

– Не болеет, а пьяный, – отвечает Яна и заходится лающим простуженным кашлем. Мама судорожно прикрывает ее рот рукой, только бы отец не проснулся. – Мам, разве так можно?

– Все хорошо, – шепчет мама, будто и не слышит. – А хочешь, я расскажу про приключения гусенички Пушинки, – помнишь, мы на огороде ее видели, черно-оранжевую, помнишь ведь?..

И она рассказывает про приключения гусенички, а Яна слушает, склизкий страх понемногу растворяется в груди. Мамин правый глаз заплыл, и дочка прячется от этого, прижимается к матери, только бы не видеть ее измученного лица. Мама снова обещает, что вылечит отца, закодирует, но время идет, а ничего не меняется.

Мамины сильные руки покрыты лиловыми подтеками, и Яна скользит по ним пальцами, выводит страшные рисунки. Где-то синяки выцвели и пожелтели, став просто головками одуванчиков. Ничего, скоро весна, и Яна будет таскать небольшие цыплячьи букетики, а мама станет улыбаться, и все правда будет хорошо.

Если отец как-нибудь не убьет их с перепоя. Этого маленькая Яна боится больше всего на свете: она как-то слышала по телевизору такой рассказ, и теперь ей страшно, что это станет и их историей.

На белом запястье Яны тоже лиловеет браслет из отпечатков отцовских пальцев.

Дочь засыпает с матерью в обнимку. И каждой из них хочется верить, что жизнь наладится, а папка наконец-то выздоровеет.

* * *

– Яна! Вы в порядке? – спрашивает голос, и Яна, стряхнув с себя горький алкогольный дух, понимает, что трубка все еще прижата к ее лицу. – Ну что, исправляем? Ваш отец никогда не притронется к наркотикам и не умрет молодым.

– Вот так и будет? Но почему?! – Яне хочется разреветься, и она держится из последних сил.

– Мне очень жаль, но… ваш отец – зависимый человек. Если мы уберем наркотики, он начнет заполнять пустоту алкоголем. Я… я ничего не могу с этим поделать. Простите.

– Тогда не надо, – шепчет Яна. – Ничего не надо менять. Вы что, издеваетесь?.. Разве такая жизнь лучше?

– Я вас не понимаю, – бормочет голос, и Яна чувствует, что ее и правда не понимают.

Усевшись на полу и прижавшись спиной к стене, Яна часто и неглубоко дышит, пытаясь вернуться в реальность. Это кажется ее настоящими детскими воспоминаниями, настолько все реально, что до сих пор немного болит рука от проступивших под кожей синяков и хочется позвонить маме, узнать, все ли у нее в порядке.

Сил удивляться у Яны не остается. Она верит, верит искренне и всем сердцем.

– Не нужно ничего менять. Пусть лежит в земле.

– Хорошо, – выдыхает трубка. – Что-то еще?.. Семья, друзья, родные? Истории, которые отравляют вашу жизнь?

– Есть. Последняя… – щурится Яна, глядя на лампочку, и свет отражается в ее маслянисто-блестящих зрачках. – Ошибка, которой лучше бы и не было на свете.

* * *

Летний полдень, жаркий и душистый – пахнет чабрецом и мятой, сладкие медовые ароматы скользят по детским лицам, путаются между золотистыми прядками и поселяются теплом в приоткрытых губах. Она бежит по полю и хохочет, и смех ее, вплетаясь в бордовые колокольчики, звенит на всю округу, пока босые пятки щекочет сочной травой, а вдалеке тарахтит немощный трактор. Как же хорошо!

Он догоняет ее и обнимает сзади, и они валятся на мягкую землю, смеются и стряхивают с лиц прилипшие соломинки. Глядят друг на друга, прищурившись от яркого солнца. Рядом шумит вода, и в воздухе пахнет речной влагой. Стрекочут сверчки, жужжат толстые мухи, а она смотрит в светлые глаза и закусывает полную губу.

– Смотри, – шепчет он едва слышно, подносит соломинку к самому ее лицу, чтобы она разглядела булавочную красную головку на тонких ножках. – Божья коровка…

По стебельку рядом с ними ползет гусеница, черно-оранжевая и мохнатая, и мигом хочется поползти рядом с ней, дышать травами