Из ада с любовью - Эрих Келлер

на стол, призвал присутствующих к тишине, – оказывается, Гарри-Харлей собирался спеть новую песню. Вставать на стол Гарри не стал, скромно сел на краешек с гармоникой в руках. Он неплохо пел и играл, а Боб Кеннеди пополнял его репертуар революционными песнями. Переводы были, как правило, скверными, а мелодии перевирались, но это никого не смущало. Тони, конечно, предпочел бы исполнение Поля Робсона, но зато Гарри очень старался.

Верхом мы скакали быстрей, чем стрела,

И песня про яблоко в бой нас вела…

Выговор кокни скрыть было трудновато, но, пожалуй, в этом и таилась особенная прелесть исполнения Гарри – для этой песни. И понятно, почему именно сейчас кто-то ее перевел и передал Бобу Кеннеди: трое из присутствовавших в пабе докеров со дня на день намеревались покинуть дом, чтобы отдать землю крестьянам в далекой Гренаде.

Пойми нас, Манчестер, и Дартмут, поверь:

Не зря на испанском поем мы теперь…

Ребята слушали Гарри затаив дыхание, и по пабу будто пронесся отзвук сегодняшнего «¡No pasarán!». Трудно сказать, понимали ли они, насколько игрушечной была «битва» на Кейбл-стрит по сравнению с войной, которую вела Республиканская армия.

Кира едва не расплакалась – жалела, что не едет в Испанию, – и Тони поспешил обнять ее за плечо. Разумеется, ни в какую Испанию она бы все равно не поехала, но он ценил ее жертву.

– Эту песню сочинил Микаэл Светлофф – пароход и человек, – подвел итог исполнению Боб Кеннеди.

Однако его поправил всезнающий Студент:

– Боб, пароход и человек – это товарищ Нетте, русский дипломат.

– Да?.. – Боб задумался. – Етить-колотить, я, наверно, чё-то попутал… Ну ничё, за такую песнягу можно и товарища Микаэла сделать пароходом.

– Ты сам-то понял, что сказал? – прыснул Тони.

– Ну хорошо, хорошо, не пароходом… – проворчал Боб. – Круизным лайнером, вроде «Графа Цеппелина».

Нет, ничего Боб не понял, и Тони не стал больше смеяться.

В половине десятого их выставили из паба по причине его закрытия, но, возбужденные пением революционных песен под гармонику, молодые коммунисты все же решили продолжить вечер в баре на Брик-лейн. И в другой раз Тони нашел бы это решение интересным, но выбитый кулак и присутствие Киры сводили на нет все достоинства похода в Спиталфилдс.

Вечер выдался холодным, половина редких фонарей на Белл-лейн не горела, а светившиеся так закоптили плафоны, будто не газовыми фонарями были, а сальными свечками. Сырой серо-желтый туман тянулся вдоль улицы саваном призрака, свет ночного Лондона тонул в его клубах и не достигал кровли, потому было темней обычного – грех не вспомнить о Джеке-потрошителе, нескольких жертв которого обнаружили в двух шагах от этих мест. И подкованный в истории Студент, конечно, о нем вспомнил, скрасив дорогу экскурсией по приснопамятным местам. Убийство Мэри Келли он осветил наиболее подробно, во всем его кровавом безобразии, и предлагал на Коммершиал-роуд выйти по Дорсет-стрит, но Боб сказал, что третьего дня там начали ремонт какой-то подземной трубы, а потому поперек улицы прорыли канаву. Провалиться в нее в темноте ничего не стоит, и лучше не рисковать.

Впереди показались задворки Спиталфилдского рынка: приземистые тени складских зданий, полосатый шлагбаум на въезде, а рядом – тусклый, безрадостный огонек в окне деревянной будки сторожа. На перекрестке туман клубился веселее, и в его глубине мерещились тени местных убийц с ножами, молотками и паяльными лампами. Даже Боб хлебнул джина прямо из бутылки, а Кира прижалась к Тони еще тесней – то ли от холода, то ли от страха ей передернуло плечи. Почему-то захотелось замедлить шаг, а лучше всего остановиться или повернуть назад.

И в эту секунду впереди раздался душераздирающий крик – не громкий вовсе, приглушенный, будто придушенный, но от этого еще более жуткий. Признаться, у Тони по спине пробежали мурашки, и не он один приостановился, прислушиваясь и всматриваясь в темноту.

– Ну чё встали? – Шедший впереди Боб быстро оглянулся. – Бегом! Там же стряслось чё-то!

Крик доносился с территории рынка, и, конечно, шлагбаум не стал препятствием для десятка подогретых джином докеров. Но пока они бежали по проезду вдоль складов, крик сменился захлебывавшейся трелью свистка – только вряд ли его могли услышать бобби с Коммершиал-роуд (а может, их там и не было вовсе, после такого тяжелого для полиции дня).

Не сразу стало понятно, что отчаянный свист идет откуда-то снизу, будто из-под земли, и тот, кто дует в свисток, слишком старается, отчего вместо громкой трели наружу чаще рвется тонюсенький сип.

– Эт из подвала! – крикнул Боб, ближе всех подобравшийся к зданию рынка. – Тута, в окошке, а спуск тама!

Тони, пожалуй, догадался, что произошло. И не очень хотел, чтобы Кира спускалась в подвал вместе со всеми, – однако оставить ее одну, разумеется, не мог. Потому что Потрошитель (Звереныш!) не трогает взрослых мужчин, но нападает на женщин. И ему самому непременно надо было спуститься. Непременно. А потому он дернул Киру за руку: они успели подбежать к узкой лесенке сразу за Бобом – не пришлось толкаться с остальными в узком проходе.

Темнотища внизу была кромешная – не видно и вытянутой руки, – но, пожалуй, не тьма остановила у двери всех троих, а невыносимый запах гниющей плоти, от которого едва не слезились глаза. В подвале было тепло и сыро, как в турецкой бане, и вонь только подтверждала догадку Тони.

Спичка, зажженная Бобом, осветила анфиладу пустых помещений с побитыми временем кирпичными стенами – и быстро погасла. Тони щелкнул зажигалкой – с нею и двинулись вперед.

Свистевший обнаружился в третьем или четвертом помещении от входа: он стоял, всем телом прижавшись к стене, запрокинув голову и зажмурив глаза, а на полу валялся керосиновый фонарь с разбитой стеклянной колбой. Увидев людей, человек наконец-то выронил свисток изо рта, закрыл лицо руками и начал медленно сползать по стене на пол. От невыносимого запаха трудно было дышать…

– Ну ты, дядя, ты чё? – спросил Боб.

– Я видал его… – прошептал «дядя». – Я его видал…

– Етить-колотить, кого ты видал?

– Я его видал… – попугаем повторил несчастный.

Тони поднял зажигалку повыше и разглядел у противоположной стены источник запаха.

– Стой тут, – велел он Кире. – Не двигайся с места, поняла?

Она не догадалась, что в темноте ее кивка никто не заметит.

Он подошел ближе и склонился над сгнившим телом, посветив себе зажигалкой, – и надо было это увидеть, и надо было это запомнить, пользуясь натренированной дагерротипической памятью, но вообще-то Тони проклял и дагерротипическую память, и эту чертову надобность… Если бы не выпитый под пиво