Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Люди двигались вперед поглядывая по сторонам.

Местность дикая, но была в ней какая-то неописуемая, невероятная красота русского леса. Казалось бы, лес и лес, но везде он свой, разный. Подмосковные ельники, дубовые рощи, что перемежались сосновыми борами под Воронежем, и вообще на юге, отделяя Поле естественной границей. И здесь вот тоже сосны.

Еще я приметил, что чем дальше мы шли на запад, тем больше заболоченная низина превращалась в холмистую местность. Поначалу это было почти не приметно, но к полудню все чаще мы преодолевали незначительные подъемы и спуски.

Смотрел на Сапегу и оставшихся с ним троих шляхтичей. Самых близких. Остальных он отправил с войском к Великим Лукам. Ухмылялся. Ясновельможный был шокирован этими нехожеными дебрями. Еще бы. Его страна все же гораздо более густо населена и такие пространства, нетронутые и не ухоженные, там конечно есть, но не постоянно же. А тут, что под Смоленском мы шли по безлюдной земле, что здесь, сейчас. Велика Русь и много в ней всего. И пан был малость всем этим шокирован. А также удивлен тому, как мы продвигались по, казалось бы, непролазному лесу и держали вполне неплохой темп.

Но конечно же с обозами нам тут было точно не пройти. Изредка приходилось спешиваться, вести коней под уздцы, обходить буреломы и завалы. Преодолевать овраги. Телеги бы встали почти сразу.

А мы шли, и лес вокруг пел нам, покачивались деревья, скрипели, гудели, приветствовали нас, смотрели с подозрением. Птицы пели. Звери же наоборот старались убраться подальше. Слишком много нас шло. Пять сотен человек, вдвое больше лошадей, это же целая толпа для тех, кто не привык даже к десятку определенно пахнущих людей с их зверями.

Порох, пот, металл, выделанная кожа, все это отгоняло зверей, настораживало.

И так целый день. Утомляющая тряска в седле, путь по нехоженому дикому лесу, созерцание его красот. По моим прикидкам, когда начало темнеть, мы продвинулись чуть не дойдя до установленного мной максимального расстояния. Верст тридцать пять, может тридцать семь.

Три группы ушли еще с полудня в дальний дозор. Вернуться они должны ближе к утру. Доложить что окрест Волота. Ну а ближние дозоры, отстающие от нас не дальше, чем на пару верст, докладывали что лес дик кругом. Никого нет и никаких признаков ни заплутавших местных старателей, ни каких-то отрядов разбойников. Конечно, какой-то одиночка мог затаиться, и как найти его, увидеть. Но хоть мало-мальски крупный и опасный для нас отряд, укрыться не мог. Все же много людей это костры, дым, и никто идущий на лошадях, не мог бы скрыть следы своего присутствия. Пешими еще ладно, в теории такое было возможно. Но пешими, это слишком давно люди должны были уйти в лес и ждать кого-то для нападения.

Пятьсот человек им точно не по зубам.

Лагерь разбили на берегу одной из множества безымянных речушек. В нее впадало несколько ручьев. Лошади фыркали, пили, отдыхали. Бойцы чистили их, кормили овсом, приводили в порядок. Кто-то начинал приготовление пищи. На марше войско довольствовалось только перекусом, полноценные приемы пищи только утром и вечером.

Я спешился, с улыбкой посмотрел на Сапегу, который со своими ляхами вставал на ночлег неподалеку. Шляхту уже особо не воспринимали как чужих, но я каждый раз напоминал Якову, чтобы он обходя своих людей давал понять, ясновельможные люди не наши. Да, пока они с нами, пока они союзники, но в любой момент от них можно ждать чего-то чудного. Вряд ли сейчас они задумали бы совершить диверсию, потому что был приличный шанс банально уходя, заплутать в лесу. Но в рамках данного похода, когда наше войско уменьшилось и есть возможность нанести удар и просто исчезнуть, следить за ними особенно нужно.

Сам замер на берегу, посмотрел по сторонам, подозвал Ваньку. Ему была поставлена задача все подготовить ко сну и к завтрашнему выходу. А сам я шустро двинулся к самому верху нашего лагеря, если судить по течению речушки. Забрался в лес.

Ноги продавливали вековой мох, подлесок был не таким уж и плотным. Вокруг красота и нет никого кроме нас. Казалось бы, отойди еще метров на пятьдесят и вообще окажешься в первозданном лесу. Таком, который стоял здесь и сто, и пятьсот и тысячу лет назад. Возможно даже пять тысяч лет. Поколения деревьев сменялись. Исполины росли, пробивались через почву от корней своих предков, взметались вверх, набирались сил. В них струилась сама сила жизни. А потом они старели. Давали потомство, прикрывали его от невзгоды, непогоды. А потом приходила смерть. И так из века в век.

Древняя мощь ощущалась во всем этом лесу. От каждого дерева, камня, упавшего ствола, чувствовалась сила.

Вот она. Вот она сама земля Русская. И такой ею, дикой, дремлющей и невероятно могучей, мне предстоит править.

Медленно я стащил с себя кафтан. Положил ее на поросший мхом ствол, свалившийся поперек ручья, впадающего в речушку. Сел, стянул сапоги. Безлюдье. Только от лагеря тянулись привычные походные звуки.

Разделся донага, прошел чуть вниз, добрался до русла речушки.

Я знал, что вода ледяная, ключевая. Здесь она не могла быть другой. Но от касания по ступням словно обожгло. Судорога прошла по спине, пробежали мурашки, но ощущение от этого только становилось еще более невероятным.

Шаг, еще шаг. Плавать здесь было глупой затеей. Самое глубокое место где-то по пояс. Но так глубоко я залезать не стал. Замер где-то по колено, наклонился и начал ополаскивать себя.

— Хорошо! — Выкрикнул разогнувшись. — Как же хорошо! Господи!

— Государь! — Голос принадлежал Богдану.

Я дернулся от неожиданности. Он оказывается следил, высунулся из-за деревьев.

— Все добро?

— Ты, какого черта?

— Так… А вдруг зверь какой или чего еще недоброе. Как оставить то.

Я чертыхнулся, выбрался на берег. Облачился в исподнее, и прихватив все остальное, двинулся к нему.

— Ни на миг меня оставить не можете. — Усмехнулся.

— Так, служба такая. Мы же тебя храним, государь. Без тебя не будет ничего. — Он поклонился, и я понял, что в слова он вложил все свое отношение к ситуации, ко мне.

И в этот миг, стоя в этом месте могучей силы жизни, в дремучем лесу, пришло ко мне четкое осознание того, что вся Русь со мной сплелась воедино. Судьба ее и судьба моя — теперь