Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

Танки сидели в глубоких земляных капонирах, по самую маску орудий забросанные лапником и укрытые смерзшимися белыми сетями.

Из высоких сугробов повсюду торчали чёрные колена труб-буржуек, выплёвывая в прозрачный морозный воздух горький чёрный дым.

Воздух здесь был особенным и каким-то густым. В один тяжёлый узел тут связались запахи чадной солярки, палёного масляного нигрола, застарелого махорочного перегара и сырой, парной земли из постоянно хлопающих дверей землянок.

Конвой вёл меня сквозь этот заиндевевший, гудящий муравейник, и никто не обращал внимания на странного пацана в штатском, который шел бок о бок с красноармейцами.

Прифронтовой лагерь жил своей суматошной, суровой работой.

Мимо нас, надсадно хрипя, двое танкистов в заскорузлых от солидола комбинезонах волокли по насту тяжёлый ящик со снарядами. Их лица были чёрными от копоти, а изо рта вырывались густые клубы пара.

Чуть дальше, у капонира, какой-то танкист яростно, со звоном херачил ломом по обледенелому катку тридцатьчетверки, выбивая смерзшуюся комьями грязь.

На ремонтной поляне, где стояли грузовики РТО, гудел сплошной колокольный перестук кувалд. Экипажи меняли изъезженные траки на своих машинах.

Другой экипаж ремонтников, матерясь сквозь зубы от обжигающего холода, облепил КВ, стоящий под разлапистой елью. Они крутили заледеневшие гайки на его броне, рылись в раскрытом моторном отделении. То переругивались, то перешучивались.

У костра, разведённого в глубокой земляной яме, сидели пехотинцы из боевого охранения. Они смотрели на огонь, скребли ложками по донцам своих котелков. Лица их были землистыми, серыми от усталости. И всё же они смеялись, травя байки.

— А вот ещё такой, — начал один из пехотинцев. — Что такое фронтовая романтика?

— И чего же? — разинул рот другой солдат.

— Фронтовая романтика — это когда ты ходишь в шинели, укрываешься шинелью, с бабой под шинелью спишь и боишься, что эту шинель украдут!

Остальные бойцы вновь дружно грянули от смеха.

— А ещё такой, такой знаю…

Мы прошли дальше, и громкий гогот солдат остался где-то позади.

От походной кухни, затерянной между сосен, дико, до спазмов в голодном желудке пахло душистой пшёнкой на свином сале. Этот запах ярко выделялся на фоне удушливой гари прогреваемых дизелей и резкого запаха конского пота.

Вокруг всегда кипела деятельность. Все двигались быстро, чётко и без лишних слов. Лагерь готовился к новому наступлению, и я кожей чувствовал, как этот огромный военный механизм использует каждую секунду, чтобы подготовиться к следующему приказу.

Мы подошли к небольшому блиндажу, зарытому в землю.

— Приказано тебе ждать здесь, — пробурчал старший.

— Ну здесь, так здесь, — пожал я плечами и сам, без напоминания, принялся спускаться в эту усиленную деревом земляную нору.

Внутри было темно. Спустившийся вслед за мной старший конвоя быстро чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой. В тусклом свете нашёл у небольшого, сколоченного столика коптилку, сделанную из консервной банки. Поджёг её. На удивление, фитиль занялся, и красноармеец, явно довольный результатом, поставил её на столик.

Блиндаж мало чем отличался от того, чего я навидался в Афгане или на передке в 22-м. Здесь были обшитые грубым деревом стены, несколько лежанок из лапника, да одна полка. Прикреплённая к стене, она держалась на неотёсанных пнях и служила кому-то спальным местом. На неё я и присел. Облокотился на небольшой столик.

К слову, блиндаж казался давно необитаемым. Не осталось тут ни личных вещей солдат, ни бытовых мелочей, ни даже мусора. Но самое главное — здесь не было походной печки. Место в углу для неё осталось пустым, а дыру в потолке заткнули тряпкой. Видимо, перенесли в землянку. Чего добру пропадать?

— Приказано тебе ждать… — повторил было старший, но я его перебил.

— Знаю. Слыхал уже.

Старший засопел, но больше ничего не сказал.

— Побудь с ним, — пробурчал он второму бойцу, доставая при этом из кармана кисет.

— Мгм… — буркнул тот, поглядывая на руки старшего, занятые табаком и бумагой.

Когда старший вышел, несколько минут мы провели в молчании.

— И откуда ж ты такой взялся? — не выдержал, наконец, боец-конвоир.

Я молча глянул на него и ничего не сказал.

— Балакал я с твоими танкистами, — проговорил он, — пока ты девчонку из-под брони выуживал. Много всякого про тебя рассказали.

— Какой ты любопытный, — язвительно бросил я.

— А что? Тебе есть что недоговаривать? — сузил он глаза.

— Больно болтливый нынче пошёл конвоир, — проговорил я ему холодновато. — Видать, дисциплина у вас в отделении ни к чёрту.

Конвоир насупился, раздражённо выдохнул носом. Тёплый парок струйками выбился из ноздрей, словно дым, но тут же испарился в желтоватом от света коптилки воздухе блиндажа.

— И че? Правда, что ты, как только в танк залез, сразу давай по фашистам стрелять? — спустя какое-то время спросил паренёк. Причём тон его был полон недоверчивой язвительности. — Твои говорят, ты им хорошо на подмогу пришёл. Помог и там и сям. И танк из-под огня вытащил. И починить машину помог. Правда это, что ли?

— Слыхал, — поднял я на него взгляд, — стишок про любопытную Варвару?

— Чего, — нахмурился он.

— Детский. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Ты бы свой поберёг.

— А знаешь, что я по этому поводу думаю? — парень продержался молчком меньше минуты. — Что так только шпион умеет. Только шпион молчит и ничего не говорит. А сам, без документов, незнамо откуда, а танком рулить умеет. А? Ну? Чего молчишь?

— А ты что, — снова поднял я на него глаза, — командир, чтоб я перед тобой отчитывался?

Помолчали ещё немного. Но болтливый конвоир не выдержал вновь.

— Ну ты знаешь, — начал он, нервно переминаясь с ноги на ногу от холода, — то, что ты наших вытащил, это ты молодец. Это я уважаю. А вот что помалкиваешь, когда не надо, это…

— Да что ты всё обо мне да обо мне? — хмыкнул я. — Тебе че? Больше поговорить нечем, раз так хочется?

Красноармеец нахмурился.

— Поговорить? — спросил он удивлённо.

— Ну да. Видно же, что у тебя язык чешется, сил нет никаких.

Боец явно смутился.

— Да просто… Просто не каждый день у нас тут такой, как ты, появляешься. Вот и интересно стало.

— Да? А я думал, что у вас гражданских пруд пруди.