Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Так, молодой человек, раздевайтесь по пояс. Будем смотреть, что у вас в голове переклинило, — проговорил пожилой военврач ну очень интеллигентного вида, поднимаясь из-за своего стола.

Ждать в блиндаже мне пришлось не слишком долго. Ближе к вечеру к нам, в нашу с конвоем нору, прибежал запыхавшийся сержантик и передал приказ комбата — найденыша отправить в санвзвод на медосвидетельствование.

И буквально через десять минут я уже сидел в просторной землянке, жарко натопленной буржуйкой. Пахло здесь карболкой, сырым сукном и сушеной ромашкой.

Я поднялся с нар. Стянул с себя рваный свитер. И только сейчас обратил внимание на собственное молодое тело.

Поджарый, худощавый торс, от природы широкие плечи и руки, на которых сквозь грязноватую кожу проступали жгуты тугих мышц.

Потрепало меня в танке изрядно. Казалось, на теле и живого места нет — одни синяки да ссадины.

Пока военврач поднимался со своего места, я почувствовал на себе какой-то взгляд. Поднял глаза.

У стены, за большим столом, заваленным журналами учета, горела большая керосиновая лампа с чистым стеклянным колпаком.

Под её мягким желтым светом сидела молоденькая медсестра. Когда я взглянул на нее, то успел заметить, как девушка торопливо и несколько стыдливо опустила свой взгляд в стол.

В своем застиранном, но накрахмаленном белом халате поверх защитной гимнастерки она казалась совсем девчонкой.

Медсестричка оказалась той еще артисткой. Как только поняла, что я на нее смотрю, то немедленно принялась изображать увлеченную деятельность — смешно надув губки от напускного усердия, выводить перьевой ручкой строчки в каком-то журнале или амбулаторной книге.

— Разделся? — приблизился интеллигентный военврач. — Хорошо, садитесь.

Я сел.

Он чиркнул спичкой и поджёг небольшую свечу. Поднес к моему лицу.

— Смотрите на свет, пожалуйста, — проговорил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Признаться, атмосфера этого санитарного блиндажа меня немало удивила. Хотя, конечно, удивляться я себе запретил, а потому этого самого удивления и не выдал.

А все потому, что здесь, после сурового облика расположения батальона, было… уютно.

Этот бревенчатый блиндаж казался настоящим островком тишины посреди вечно гудящего лесного лагеря.

Здесь пахло не войной, а домашним теплом: сухими березовыми дровами от жарко натопленной печки-буржуйки, мятными каплями и чистым, выглаженным постельным бельем.

Бревенчатые стены были аккуратно оклеены пожелтевшими страницами газет, а под самым потолком, вровень с сугробами, белели узкие окошки с чистыми марлевыми занавесками.

Тяжелых раненых тут не держали.

На топчане у двери, привалившись к стене, тихо дремал молодой пехотинец с аккуратно забинтованным предплечьем. У его ног уныло стояли подшитые валенки, а сам он мерно посапывал, разомлев от печного тепла.

В углу у печи пожилая санитарка неторопливо, виток за витком, сматывала в тугие рулоны белоснежные выстиранные бинты, тихо напевая что-то себе под нос.

На печке уютно подрагивал крышкой закипавший большой эмалированный чайник.

Всё выглядело настолько буднично и спокойно, что мне немедленно захотелось прилечь и покимарить часок-другой. Однако я, конечно же, не мог себе этого позволить.

Отдыхать было пока что рано.

— Зрачки вялые, правый шире левого, — монотонно забормотал врач, отставляя свечку. — Теперь закройте глаза. Вытяните руки вперед. Правым указательным пальцем коснитесь кончика носа. Пожалуйста.

Я сделал так, как он попросил.

— Так, понятно. Позволите?

Доктор поднялся, положил руки мне на голову и сильно, до искр из глаз, нажал мне пальцами на затылок, нащупывая огромную, скрытую под волосами гематому. Я невольно стиснул зубы.

— Статика нарушена, нистагм отчетливый. Гематома в затылочной области. Контузило вас знатно. Взрывной волной накрыло?

— Не помню… — честно ответил я, потому что в этом теле я действительно не помнил ничего.

— Нарком обороны у нас кто, знаешь? — врач прищурился сквозь треснувшее стекло очков.

Я промолчал. Выдать сейчас фамилию Сталина или Тимошенко — значило спалиться, а в башке и так всё гудело.

— Ладно, свободны, — доктор встал и вернулся за свой стол.

Я поднялся, стал натягивать свитер и… снова почувствовал чужой взгляд. Опять глянул на медсестричку.

«Сидит, пишет, — подумалось мне. — Хитрюга».

Военврач тем временем, быстро скрипя перьевой ручкой по серому листку бумаги, повернулся к ждавшему у выхода старшему конвоя.

— Передашь записку адъютанту командира батальона, — заговорил он, — у хлопца сотрясение и амнезия. Симптоматика подлинная, симулировать такое в его возрасте невозможно. Жить будет, но в голове пока каша. К службе годен условно. Забирайте.

— Есть, забирать, — буркнул старший, звали которого, к слову, Ефимом Ивановичем, — давай, Витька. Пойдем.

С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.

— Погоди чутка, Иваныч, — сказал я.

Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.

— В полдень, как мы приехали, — сказал я, — я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать — семнадцать. Где она лежит?

Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.

— А вам зачем? — бросил он.

— Вы видели ее? Осматривали?

Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.

— Видел. Осматривал, — бросил он.

— Как она?

Врач задумался. Засопел.

— Физически она цела, — тихо сказал доктор. — Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.

Он помрачнел. Поджал губы.

— Не железом, — качнул врач головой, — а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.

— Психогенный ступор, — кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.

Врач удивленно приподнял брови.

— Верно, — проговорил он негромко. — А откуда вы знаете?

— На ум пришло, — покачал я головой.

Он вздохнул. Сузил глаза.

— Хорошо, — несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: — Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.

— Она заговорит? — спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.

— Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, — доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. — А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.

— Она меня узнала, — покачал я головой. — Сказать не может, но узнала.