Многоликий странник - Кирилл Шатилов

опасения. С какой уверенностью те трое вошли давеча в избу! Как к себе домой. Видать не впервой. Правда, среди них был, как выяснилось, самый что ни на есть вабон, но это обстоятельство не сильно меняет дело. Шеважа здесь научились хозяйничать. Значит, вполне вероятно, что их успели к этому приучить. Зажравшиеся твари!

Последнее относилось все к тем же фолдитам. Сима давно перелез через забор и теперь брел под не прекращающимся дождем в сторону слабо различимых вдалеке башен Вайла’туна. Поскольку он никогда здесь не был, то есть, никогда не заходил так далеко ни по подземным ходам, ни тем более по поверхности, он не мог в точности определить, сколько нужно пройти, чтобы добраться стен замка. Или хотя бы до Стреляных Стен. Что с такого расстояния, что от Обители Матерей замок выглядел одинаково далеким. А Обитель Матерей была где-то там, впереди, на полпути до заветной цели. Ну или примерно на полпути…

Сима ещё не решил, чего стоит бояться больше: то ли враждебных ко всем пришлым фолдитов, которые могут и лопатой огреть, если твоя физиономия им не приглянется, то ли шеважа, наглым и дерзким. От последних он сейчас вроде бы удалялся, к первым – подступал все ближе и ближе. Сам он этого, к счастью, не знал, но ему рассказывали, будто фолдиты, что приходят в Вайла’тун, скажем, на рынок, продать или купить, и те же фолдиты, только здесь, в обжитых ими местах, – это два разных вида вабонов. На рынке они были тише воды, ниже травы, со всеми – само уважение, вежливые, предупредительные, беседу вели негромко, рассудительно, собеседника не прерывали, почти всегда соглашались с ним, особенно если перед ними был эдель, за все извинялись, даже если в том не было никакой их вины, короче, могли служить примером для подражания и укором для счастливчиков, оставшихся после раздела в черте Стреляных Стен. Совсем иначе они вели себя, если обитателю Малого Вайла’туна волею судеб приходилось наведываться к ним по какой-либо нужде: ни помощи, ни ласкового слова, не говоря уж о вежливости и обходительности ждать бедняге не приходилось. Его встречали по одежке, не пускали на порог, в лучшем случае посылали на все четыре стороны и никогда не давали того, о чем бы он ни попросил. Такие разительные отличия в поведении не казались Симе чем-то из ряда вон выходящим. Он и сам был, если разобраться, по натуре фолдитом: перед старшими по званию усердно заискивал, всех остальных – на дух не переносил, точнее, ненавидел. А потому сейчас, тяжело шагая по щиколотку в ледяной слякоти, нисколько не сомневался в том, что день ему предстоит труднейший. Равно как и в том, что предпримет все от себя зависящее, чтобы этот день не стал его последним…

При всей своей пугливости Сима обладал одним очень ценным для себя качеством – упорством. Которое близкая ему женщина называла «доброкачественным упрямством». Если он видел цель, пусть даже сквозь пелену дождя, из-под двух капюшонов, с которых струями лилось на дрожащие от холода щеки, он тупо шел к ней, чего бы это ему ни стоило. А строить сегодняшнее путешествие ему могло тяжелейшей простудой. Поскольку не прошел Сима и пяти шагов, как обнаружил, что сапоги его вовсе не предназначены для хождения по мокрой жиже. Нет, когда-то давно они бы вполне сгодились и в такую погоду, но Сима считал последним делом тратиться на новую обувь, если есть старая, ходил он всегда по известным ему заранее путям, так что когда накануне он забирался в потайной лаз, шел по подземелью, вылезал на поверхность в непосредственной близости от Силан’эрна, а вечером отправлялся в обратную дорогу, ему представлялось, что выбор сапог он сделал верный. Потому что нигде ему не предстояло делать по снегу больше двух шагов, да и то по хрустящему, который не ищет щелей в стежках и дыр в подошвах, а послушно проминается и не лезет в чужие дела, то есть обувь. Теперь же стало очевидно, что сапоги изрядно износились, швы разошлись, а все вместе это ещё и издает противно чавкающие звуки, отвлекающие от других мыслей. Теплые носки тоже предали его. Став мокрыми, они не только усугубляли холод, но ещё и потеряли форму, смялись и доставляли боль, угрожая до крови натереть ноги. Сима даже подумывал, не пойти ли дальше босиком. Но «дальше» означало неопределенно долгое время, и потому он пока предпочитал терпеть.

Сима никогда не заходил в такую даль от Вайла’туна. И потому сейчас не осознавал, сколько ему ещё терпеть эти мучения. От Обители Матерей башни замка казались такими же недосягаемыми, а она располагалась, вероятно, где-то на полпути отсюда. Одним словом, пока не пройдешь – не поймешь.

И он шел. Скрипел зубами, ругался на себя за то, что не внял разуму и не спустился обратно в страшный, зато по меньшей мере сухой подземный ход, тщетно кутался в шубу, высоко поднимал дрожащие ноги, но шел.

И тут, среди унынья и отчаянья, когда мысли сбивались в кучу и отказывались слушаться хозяина, когда, казалось бы, ему было ровным счетом не до чего, кроме мечты о корыте с горячей водой, куске хорошо прожаренного мяса с луком и мягкой перине до следующего полудня, невесть откуда возник подлый вопросик: а зачем тебе все это? Зачем тебе приходилось терпеть лишения, раскрывать заговоры, замышлять заговоры, вербовать заговорщиков, предавать заговорщиков, подчинять свою жизнь чужой воле, сносить лишения, быстро и без остатка выжигать из души угрызения совести, склонять голову перед теми, кто имел власть, сносить головы тем, над кем власть имел ты, куда-то вечно стремиться, чего-то желать, если сейчас ты тот, кто ты есть: одинокий, замерзший никто, бегущий от смерти, уже во многом лишенный жизни, не предоставленный себе, своим желаниям и слепо верящий, что ценой потери собственной свободы, можно приобрести место в иерархии сильных мира сего. До сегодняшнего дня он чувствовал свою избранность и гордился тайным положением. Ему было подвластно многое из того, что никогда не будет подвластно большинству вабонов. Он сравнивал себя с дядей и отмечал, что не очень-то ему и уступает по влиятельности. Уж во всяком случае, не по вызываемому своим появлением трепету. Теперь, когда туман гордыни сам собой рассеялся, Сима с отвращением и ужасом увидел себя со стороны. Он был никем. Да, племянником своего всемогущего дяди. В качестве мальчика на посылках. При том, что мальчиком он не был уже ой как давно. Зачем были все эти