Тени во времени - Кристофер Руоккио

В тот час именно я не мог моргнуть, запнуться или отвернуться.

По стенам «Демиурга» не текла вода, не плавали слепые рыбы. В его черных залах и безмолвных коридорах не кричали чайки. Кроме нас и утров — тех бесчисленных демонов — ничего не двигалось. Битва, которая бушевала за бездной ночи снаружи, шла далеко, и глаза Наблюдателей были слепы к гибели, которая обрушилась на Гододдин.

А мои руки были пусты, пусты и чисты.

Так должно быть.

Тени гермафродитов Кхарна нависали над последней лестницей, с обнаженными мечами, распростертыми крыльями, их фигуры были полногрудыми и прямыми. Как будто они были там, чтобы приветствовать мое восхождение — чтобы возвестить о моем падении.

Были ли они ангелами? Или демонами?

Какая разница?

Только долг.

Огромные двери распахнулись, словно завесы из металла и камня, и свет — свет моего убитого солнца — хлынул на мое лицо. Наше путешествие не привело нас в Аид, в Чертоги Праха, где мертвые воют и скрежещут зубами. Как Александр в притче, которую я рассказал Кассандре на Аннике, мы стояли у врат рая, перед дверями самого Эмпирея. В воздухе передо мной сгустились глубокие тени: тьма видимая, осязаемая, слишком реальная.

Тени, которые я мог бы взять в руку, как копья.

Я вышел из-за трона, ведя за собой Селену и Кассандру, Олорина и Никифора, а также моих экскувиторов. Сирота ждал, стоя рядом с троном пилота, склонив головы, с серьезными лицами. Увидев, что на мне только нижняя часть костюма, великан снял свой плащ и, поклонившись, накинул его мне на плечи, так что вышитые на нем спирали золотого дракона-змея обвили меня.

Образ, похожий на образ Миуданара. Дракон, чтобы убить дракона.

Там стоял Нима, его лицо было почти зеленым от страха. И там был Эдуард — он стоял под возвышением у колодца, одной рукой прикоснувшись к иконе бога, которому поклонялся. Даже старый Арго находился там, его восстановленные глаза были решительными, волосы и борода спутаны. И там были Анназ, Ризаа и несколько ирчтани.

Все были там, чтобы стать свидетелями конца света.

Измученный, я опустился на черный трон и понял, что никогда раньше не сидел на нем.

«Мы готовы?» В тот момент, когда эти слова сорвались с моих губ, я понял, что слышал их раньше. Точно такие же слова. Точно такую же интонацию. Я наклонился вперед, к свету, и понял, что и это я тоже предвидел. Сирота повернул наш корабль лицом к солнцу, так что его сияющий лик было видно прямо перед нами — далекий драгоценный камень, затемненный деймонами оконного стекла.

Достаточно темный, чтобы его можно было увидеть.

Тихий показал мне этот момент, эоны назад, отраженный в черном камне горы на вершине Анники — того самого высокого места. Я на мгновение застыл, в тот момент — откровение, узнавание, понимание, шок.

Неужели все это было судьбой, в конце концов? Все его провидение? Это был его план с самого начала?

Разве у меня не было выбора? Не было свободы выбора?

Десять миллионов раз я терпел неудачу в десяти миллионах вселенных, которых никогда не было.

Было ли мое присутствие там грубой силой? Не изнашиванием горы моего беззакония постепенными неудачами? Жизнь за жизнью? Чтение за чтением?

И все же это не был момент моего видения. Не совсем. Я никогда не видел там Сироту. И Олорина. Ни Никифора, ни Селены. Некоторые вещи были другими. Некоторые вещи я изменил. Я заколебался, глядя на свою дочь, на свою супругу, на огромного двуглавого гиганта. Я создавал будущее, участвовал в его формировании.

Разве я не участвовал в этом добровольно? Разве я чувствовал себя рабом?

Разве я не был здесь, на этом месте, потому что знал, что должно произойти?

«Да, сэр», — сказал Эдуард, и его слова вызвали в памяти давние воспоминания. «Но... вы уверены?»

Делайте то, что должно. Это были именно те слова, которые я должен был сказать.

Я открыл рот, чтобы произнести их, но засомневался. В видении другой Адриан повернул взгляд вправо, чтобы посмотреть на место, где я стоял, наблюдая за ним. Я не смог сдержаться и повернулся, как он, наполовину ожидая увидеть своего молодого «я» в помятой броне, стоящего в тени колонны у подножия лестницы.

Но там никого не было. Там не стоял другой Адриан, невидимый для всех, кроме меня.

Тем не менее, я чувствовал его присутствие. Именно его воспоминание заставило меня повернуться, присутствовал он там или нет.

Я улыбнулся, вспомнив, что я улыбался и в своем видении.

Делайте то, что должно.

Мне оставалось только произнести эти слова.

Мог ли я их не произносить? Был ли я свободен?

«Сирота», — сказал я и встал, разбивая видение в своих руках. «Приготовься к запуску «Астрофага».

Ты бы хотел, чтобы он стал тираном? Голос Рагамы — такой теплый и меланхоличный, звучал у меня в ушах. Лишил тебя свободы выбора?

Я был свободен, всю свою жизнь был свободен.

Гибсон был прав. Был прав. Как я мог в этом сомневаться? Сомневаться в нем?

Написано только прошлое.

Только прошлое.

Я схватил правой рукой подол мантии Кхарна, почувствовал кольца Императора, тяжелые, как свинцовые гири. У меня было право, мне была дана власть — Императором и Повелителем Императоров — сделать то, что должно быть сделано. Но почему этот выбор все еще казался мне ядом?

У меня было право.

Как Император Человечества, как Принц Бледных и Инструмент Абсолюта.

Я больше не был пешкой...

По моему приказу центиман вновь занял свой трон, тремя длинными пальцами вернув электроды на свои виски. Эдуард стоял у голографа, который показывал изображение звездной системы в меловом красном свете, изображение, почти полностью исчезавшее в свете, проникающим через переднее окно.

«Разве твой бог не требует жертвоприношений?» — спросил я его.

«Когда-то, — ответил Эдуард сдержанно, — до того, как он сам принес жертву».

Я понимал возражения парня. Я сам их испытывал. Но сьельсины уже уничтожили планету, а флот превратился в змеиное гнездо. Мой путь был прямым, дорога — ровной. «То, что я делаю, — сказал я, — я делаю ради мира».

«Я знаю это», — кивнул адоратор. «Но есть некоторые сражения, лорд Марло, которые мы должны проиграть — или потерять самих себя».

«Ты знаешь, что это не одно из них».

Эдуард сжал в руке распятие. «Я знаю, что ничего не знаю, — ответил он, неточно цитируя Сократа, — но