Тени во времени - Кристофер Руоккио

Это вызвало у меня улыбку, и я прошел мимо него. «Это не твой бог послал меня».

«Милорд, — окликнул он меня, — тогда это вовсе не бог».

Я подтвердил это поднятием руки, и моя тень растянулась позади меня, как крылья, как стрелка солнечных часов.

Операция «Гномон»... — подумал я и произнес: «Приготовиться открыть огонь по моей команде».

«Понятно», — сказал Сирота.

И Сирота добавил: «Да, милорд».

Я хотел увидеть это... когда это произойдет. Я не сдвинулся с места.

Если Йод был прав, если это должно было стать заявлением человека звездам и всем силам, властвующим над ними, то я сделаю это без колебаний.

И все же... и все же... что, если Йод был прав? Свет того дня будет сиять через вечность, как безошибочный маяк. В творении есть другие силы, другие расы, другие империи. Силы, которые могут посрамить сьельсинов, возможно, силы, которые могут посрамить самих Наблюдателей. Кто может сказать? Только не я, ибо, хотя я и погружался в глубины за пределами времени и под ним, я не видел дна. Как Александру у ворот Эдема, мне дали фигу с Древа Познания. Как Александр, я не съел ее — только держал плод в руке. В отличие от Александра, я не ушел, смеясь, потому что сок и масло обжег мне руки. И правда...

Правда...

Я сжал кулаки, и кольца императора заскрежетали друг о друга, как чешуя дракона.

«Это... конец», — сказал я, обращаясь не к тем, кто собрался здесь, — тем, кто отражался в стекле передо мной, — а только к тому, кто послал меня. «День закончился. Наступает ночь...» Что принесет ночь? Тьму? Тишину?

Или свет звезд?

Эпоха чудес...

«Это действительно то, чего ты хочешь от меня?»

Ответа свыше не последовало. Ни слова, ни знака, ни видения огня.

Когда ты призовешь его... Слова Дораяики — его изуродованные губы — промелькнули в моей голове. Будет тишина.

Но я знал ответ, слышал его задолго до этого.

Я знал, что должен сделать.

«Тогда твоей рукой и моей...» — прошептал я — последнюю молитву — и повернул голову. Я поднял свою правую руку с кольцами и громким, чистым и отчетливым, как в памяти, голосом произнес судьбоносные слова: «Огонь по готовности».

Так должно быть.

«Огонь», — сказал Сирота, нажимая на кнопки на подлокотниках своего трона. Я услышал щелчок, как будто сломался ключ. Звук пальцев на клавишах.

«Огонь».

Сигнал, передаваемый призрачным действием телеграфа, распространялся быстрее скорости света. В тот момент, когда Сирота послал сигнал, оружие само приняло его несмотря на то, что оно находилось на расстоянии более светового часа. И тут же механизмы, построенные американскими машинами так давно, начали свою ужасную работу.

Маленькое черное пятно нырнуло в корону солнца, черный нож корабля длиной менее ста локтей. Кольца, составлявшие его заднюю часть, начали вращаться в обратную сторону, как армиллярный сфероид, подобный телу самой Ушары. Они вращались все быстрее и быстрее, оказывая свое сверхъестественное влияние на саму квантовую пену, скручивая саму ткань пространства и времени, как блудница сжимает постельное белье в руках, в то время как черный корабль погружался в море плазмы, становясь все горячее, горячее и горячее.

И тогда это произошло: искривление пространства усилилось, и появилась дыра. Семя и крупица тьмы, маленькие, как самый маленький атом, меньше, чем головка булавки. Там танцевали демоны, а кольца, удерживавшие его в стабильном состоянии, вращались все быстрее, цепляясь за саму реальность, пока жар звезды питал его, лелеял, предотвращая коллапс. Оружие погрузилось еще глубже, проходя через фотосферу сверхгиганта, где температура поднималась до более чем десяти тысяч градусов выше абсолютного нуля.

Но американская машина была создана, чтобы выдерживать такие температуры, она была построена из вольфрама, керамики и еще более странных материалов, а вся конструкция была изолирована слоями вакуума. Ей нужно было продержаться всего несколько минут, достаточно долго, чтобы стабилизировать сингулярность, которую она создала из ничего. Для этого дыре была нужна звезда, которой она питалась, нужна была ее масса, ее первоначальный материал.

Отверстие, проделанное оружием в ткани творения, было настолько маленьким, что должно было сразу же раствориться, но с каждой секундой вместо этого становилось все больше, поглощая саму субстанцию звезды. Чем горячее и больше она становилась, тем стабильнее становилась черная дыра, так что тепло, давление и плотность самой звезды сделали возможным ее уничтожение. Это было творение возвышенного и дьявольского гения, основанное на законах и принципах, недоступных для людей.

В какой-то момент эта же жара и давление оказались достаточными, чтобы уничтожить сам корабль, но к тому времени... процесс был завершен, сингулярность стала достаточно большой и горячей, чтобы выжить в своей среде.

Разрыв в самой реальности, темная звезда внутри яркой. Поглощая, насыщаясь, она становилась все больше. Она глубоко впитывала этот звездный огонь и росла по мере того, как пила, так что с каждой секундой скорость коллапса ускорялась.

Семя расцвело.

Яйцо вылупилось.

Вокруг умирающей звезды все еще бушевала битва, и ее участники — за исключением нескольких — не подозревали о произошедших ужасных переменах.

«Сколько времени?» — спросил я, не отрывая взгляда от открывавшегося передо мной зрелища.

Моя звезда.

Она была великолепна, величественно сияющая дочь Катаклизма, нечто огромное и древнее, непостижимое для человеческого разума. Я знал, что для звезды она была молода, родившись всего лишь десятки миллионов лет до появления человека. Она могла бы гореть еще миллионы лет. Она была частью рукава Стрельца — так говорили ученые — и была выброшена из этой сверкающей реки эоны назад, брошена со всеми своими планетами в бездну под действием какой-то проходящей сверхмассивной черной дыры, вместе с несколькими своими родственниками, так что они образовали своего рода дорогу — сверкающую нить — от одного рукава галактики к другому.

«Мы не можем сказать», — прозвучал ответ Сироты.

«Мы не можем знать».

Я мог разглядеть синяки на поверхности солнца, видеть, как солнечные вспышки изгибаются дугами — протуберанцы — подчиняясь невидимым силовым линиям. Красный, оранжевый и желто-золотой. Бронза. Латунь. Ржавчина. Шафран. Киноварь. Орпимент. Охра. Умбра. Соболь. Ослепительное множество переливающихся цветов, которые никогда не бывают неподвижными.

«Сработало?» — спросила Кассандра.

Ответа не последовало.

Но я знал. Мы прошли такой долгий путь, пережили столько, что Абсолют не позволил бы нам потерпеть неудачу. Не на самом краю гибели.

«Мы не узнаем как минимум еще час», — сказал Эдуард.

Насколько