Тени во времени - Кристофер Руоккио

могут спастись. Свет так или иначе настигнет их, но они могли опередить его настолько, насколько это необходимо, чтобы ядро варпа восстановилось.

«Адриан, чтобы разогнать корабль такого размера до девяноста девяти процентов скорости света, нужны дни».

Я закрыл глаза. Первоначальная радиационная волна настигнет их, что бы они ни делали.

«Тогда это прощание».

Это был снова Воргоссос, но если раньше в его голосе слышалась злость, то теперь — только боль.

«Может быть, мы еще что-то можем сделать», — сказал Лориан. «Мы, ублюдки из Красного отряда, умираем с трудом».

Я невольно улыбнулся и, вторя старику Паллино, сказав: «Мы устроили им ад».

«По крайней мере, я указал им на дверь», — сказал Лориан.

Остатки «Арарата» все еще светились вдали. Последние его атомики умирали в ночи, уничтоженные нашими орудиями или орудиями «Туманного Странника».

Следующие несколько минут прошли в тишине. Никто на мостике не смел пошевелиться. Я обнимал Селену, мои глаза перебегали от голограммы к окну и обратно. В видении все казалось мгновенным. Я отдал приказ, и мир закончился.

Реальность была другой.

Мучительное течение времени.

Молот мог обрушиться в любой момент.

«Входящее сообщение», — объявил Сирота.

«Телеграф», — сказал другой. «Буря». Они получили наше сообщение. Стратиг Лин отступает».

«Есть еще кое-что», — сказал бас. «Он говорит: «Да здравствует Император».

«Слава Возрожденному!» — сказал кастрат.

Как он узнал?

«Адриан». Голос принадлежал Лориану.

Через мгновение появилась его тень, изображение которой проецировалось орбитальной серебряной рыбкой. Он был одет в черную форму, сверкающую золотом. К левой стороне его лба был прикреплен черный шунт, от которого тянулись провода, соединяющиеся с его креслом-консолью. «Я думаю, мы...»

Он так и не закончил эту мысль.

В этот момент что-то изменилось. Что-то, что я не могу описать. Какое-то качество света. Все на мостике — от высоких резных колонн до возвышения с троном и непристойного фриза, доминирующего на задней стене — приобрело более четкие очертания, как будто художник выгравировал их более темными чертами. Но это было не все. Глубокие тени в воздухе исчезли, уступив место бледному свету. Стали золотыми.

Красными.

Голограмма исчезла, погасла в одно мгновение.

Больше всего я помню тишину. Даже больше, чем свет.

Как будто сами электроны остановились на своих орбитах, чтобы перевести дух. Я увидел лицо Селены, белое как молоко, ее глаза, расширенные от ужаса, такого же зеленого цвета, как глаза моей дочери.

Бедный Нима потерял сознание и упал, ударившись головой. Вдали зазвонили черные колокола «Демиурга», и Сирота закричал сам на себя, издавая какофонический звук, не похожий ни на один из известных мне языков. У меня было достаточно времени, чтобы повернуть голову и прикрыть лицо черным плащом Кхарна, как крылом какой-то ужасной летучей мыши, пока свет проникал сквозь стекло, сжигая все тени.

В этот момент я услышал — мы все услышали — ужасный крик, раздавшийся по всему творению.

Вопреки здравому смыслу, я сбросил плащ, чтобы своими глазами увидеть бескрайнее пространство времени и пространство за его пределами, каждый уголок мироздания, залитый светом.

Oha iyya rakashu!

Там были две фигуры, стоящие, словно тени на фоне солнца, почти рука об руку. Мне показалось, что это мужчина и женщина, хотя каждый из них был неправильным, их силуэты казались расплывчатыми, размазанными, как тени в сумерках, — как оно и было на самом деле.

Я был подобен тому, кто высовывает голову из глубоких вод, и хотя «Демиург» предложил мне некоторую защиту, я почувствовал, что в этот момент — их последний момент — они увидели меня. И они узнали меня. И они возненавидели меня.

Ana shērim ninnepish! Inu!

Мы были созданы для рассвета! Veih!

Ina sippirāti sha dāriātim annepish. Veih!

Для утра мира!

Anāku nannarumma u ishātum!

Atta emāmu arushtim! Eka Caihanar wo!

Ol esiach od ol

Ты, тварь!

Ты ничто!

Apha! Apha! Am ti apha!

Tanyr! Пылинка!

Tanyr-kih! Qed sha!

Родич! Sha! Sha! Sha!

Мы не можем умереть!

Anāku nannarumma u ishātum! Atta emāmu arushtim!

In-gu!

Abu! Lā!

Нет!

Больше нечего было сказать.

Когда-то они были прекрасны и могущественны, каждый из них был частью самого творения. Я почувствовал, как меня охватила новая волна ненависти, ярости, и мой кулак ударил по стеклу перед моим лицом. Но я плакал, плакал от боли, разрывавшей мое сердце. Та же рука, что ударила по стеклу, с болью сжала мое сердце.

Я что-то потерял.

Они потеряли все.

Anāku ul sehrūshu?

Bagga trian tia blan im noan noqotos?

Мы...

Должны...

Быть.

Их боль была очевидна, их слова бессмысленны. Они сделали свой выбор давным—давно - еще до начала времен, до того, как зажглись первые звезды, когда космос был горячим и близким. Я прижался лбом к оконному стеклу, зажмурив глаза. Но все равно видел их, их тени, поглощенные светом.

Мужчину и женщину на грани конца.

Ни мужчину, ни женщину.

Сквозь веки я видел, как свет изменился, его красный цвет сразу стал поразительным, ослепительно голубым. Корабль покачнулся под моими ногами. Мы двигались.

Все закончилось.

Все было сделано.

Только тогда — словно какие—то чары рассеялись — я упал на колени.

Я почувствовал чьи-то руки на себе, почувствовал, как они обвились вокруг моей шеи, и, чуть повернувшись, увидел прекрасное лицо Селены... так близко от моего. Она прижалась своей головой к моей и обняла меня.

«Все кончено», — произнес я. «Все кончено». Но было ли это правильно? Тень Эдуарда упала на меня, и я почувствовал его боль, его осуждение.

Когда короли Рима и его диктаторы шли в триумфальном шествии, их сопровождал — по старой традиции — раб, человек без значения, единственная причина, по которой он стоял на колеснице победителя, заключалась в том, чтобы напомнить монарху, что он всего лишь человек.

Помни, что ты умрешь, говорил раб. Ты всего лишь человек.

Судьба, или Абсолют, или Ахура Мазда, или получеловеческий бог Эдуарда поставили молодого язычника на место того римского раба.

Ты всего лишь человек.

«Хороший ли я человек?» — спросил я.

Никто не ответил. Даже мой бог.

И я заплакал.

ГЛАВА 83

АПОКАСТАСИС

Свет того убитого солнца до сих пор обжигает меня.

Я вижу его даже сейчас, когда закрываю глаза. Это было нечто святое — свет с небес, посланный самим Богом, чтобы прогнать тьму. Знак Его присутствия, Его справедливости, Его места над творением. Наблюдатели были мертвы, а сьельсины... их флот был практически уничтожен. Осталось несколько выживших: