Тени во времени - Кристофер Руоккио

Но их мало, и их дни сочтены. Даже сейчас охотники Императора ищут их, чтобы звезды наконец стали принадлежать человеку.

Я больше никогда не видел его света, кроме как в воспоминаниях. Но слышал, что на планетах, ближе к Гододдину, этот свет был виден даже днем: короткое второе солнце, звезда-гость, задержавшаяся на какое-то время, прежде чем исчезнуть и присоединиться к меньшим ночным звездам. Однажды он будет сиять по всей галактике...

…и в холодной ночи за ее пределами.

Мне говорят, что есть те, кто ищет этот свет. Мои... последователи, потомки Каракса с царапиной на монете. Люди, которые взлетели, уплывая за пределы досягаемости этого света, чтобы остановиться, принести жертву и стать свидетелями взрыва, и таким образом увидеть то, что я увидел в тот кровавый день.

Неописуемый пожар.

Вселенная изменилась. Я изменил ее. Назад пути нет. Сьельсины уничтожены, их вожди повержены. Ни один из тех немногих, кто остался, не смеет поднять голову. Дораяика пал. Вати Инамна больше нет. Все короли и князья Бледных, которые ехали в Эуэ на Аэтаванни, унесшей жизни моих людей, уничтожены.

Война закончилась. Гододдин опустошен. Опустошение царит под солнцами Нормы. А отдаленные провинции Центавра все еще горят. Но мира все еще нет. Новые войны — новые пожары — полыхают в опустевших провинциях, и более чем поредевшие легионы императора борются за то, чтобы создать новый порядок из этого упадка. Лотрианская орда насилует и грабит внешние границы, оставляя после себя опустошение и расу детей, которые не являются ни женщинами, ни мужчинами.

И Империя распадается с головы.

Форум потерян, Вечный город разрушен, его парящие острова навсегда погрузились в сердце того бездонного мира. Он никогда не будет восстановлен. Император правит теперь с Авалона — как и прежде, — а Земля, в свою очередь, правит им.

Но и это было по его замыслу.

Всю свою жизнь я сражался за сохранение Империи, считая ее необходимым злом, лучшей надеждой для человечества в огромной, безразличной вселенной. Я также уничтожил ее. Меня заставили уничтожить ее, как заставили уничтожить сьельсинов. То, что было построено как бастион, защищающий человечество от прилива, стало колодцем, в котором оно могло утонуть. Но я разрушил стену, и воды, которые я освободил, превратились в кровь на звездах.

Вспыхнула новая война, ее пламя разгорелось от углей старой.

Могло ли быть иначе?

Мог ли я занять трон?

Я верю, что мне никогда не суждено было этого сделать. Видения, которые я видел: себя в золотой короне, с обнаженной грудью, Селену на коленях — у моих ног — я считаю предупреждениями. Разве Ушара не предложила мне Селену в качестве игрушки? Разве она не предложила мне власть над звездами? Какая разница... если я взял эту власть себе?

Тем не менее, я верил, что трон принадлежит мне. Верил, что Александр мертв, а принцы Капеллы — по крайней мере, те, кто отплыл к Гододдину или находился на «Арарате». Я забыл основные законы природы. Мы все забыли — забыли — перед лицом всего того, что произошло.

Мы не знали, что плывем к своей гибели. К моей гибели.

Возможно, вы видели это? Тот роковой день в Башне Морн.

Эшафот. И веревку.

Они транслировали это, вскоре после того, как мое правление — короткая свеча — было погашено, передавали это на каждую планету, луну и освещенную лампами станцию в галактике, ретранслировали это в дни, предшествовавшие вступлению Змея на трон.

Мою казнь.

Я говорил, что могила — это краеугольный камень цивилизации? Моя могила — моя смерть — стала краеугольным камнем реформированной Империи. Существо, правящее из опустошенного Авалона, делает это в немалой степени на том основании, что именно оно привлекло меня к ответственности. В глазах многих я стал еще одним Бонифацием Самозванцем — еще одним Бонапартом. Тираном-узурпатором. Иконоборцем. Цареубийцей. Убийцей мира. Разрушителем.

Вот кем они меня сделали.

На это ушли столетия.

Моя победа при Гододдине — победа моего повелителя — произошла почти в вакууме. Выживших было так мало, галактика настолько обширна и холодна, а господство человека на ее пустынных звездах настолько незначительно, что, вероятно, еще есть планеты, которые не знают, что война закончилась, и чьи подданные живут в страхе, что сьельсины все еще могут однажды прийти. Планеты, которые не слышали об Адриане Марло, о Пожирателе Солнца или о выскочке-принце, сидящем на Солнечном Троне.

Тем не менее, их мир изменился.

Переделанный огнем.

Когда я жил на Джадде, то часто взбирался на склоны Гефеста. Отправлялся в тропический лес, покрывавший более отдаленные склоны. Там время от времени вспыхивали большие пожары, вызванные огнем горы. Нередко я встречал струйки лавы, стекающие с горы к морю, или горящие деревья. Не раз сгорали целые рощи.

Но потом все снова отрастало. Нежные побеги в почве, черной как ночь. Зеленые как положено.

Шум прибоя. Крики чаек.

Музыка далекого смеха.

Мы все еще находились в варпе — и должны были оставаться в нем еще много дней. До встречи оставалось еще некоторое расстояние. Много световых лет. Во время одного из своих возвращений с мостика я остановил трамвай и спустился в район кольца, в деревню, которую дануанцы сделали своим домом. Вода поднималась вдали, огибая окружность барабана, так что казалось, будто волна вечно угрожает обрушиться на поселение, и, подняв глаза, я увидел тут и там белые очертания маленьких лодок. Жители деревни, а иногда и люди из моей обслуги, отправлялись к водоему ловить рыбу по старинке. Они жарили ее на берегу, как мы делали это на Фессе давным-давно.

Не прошло и трех дней с тех пор, как я отдал тот роковой приказ, с тех пор, как Наблюдатели были свергнуты, а сьельсины превратились в прах. Люди из этой маленькой деревни уже двигались дальше. Группа жителей сидела на бетонном берегу, собравшись вокруг металлической бочки, в которой они развели костер. Воздух наполнял аромат жареной рыбы, а за ними вездесущая стайка детей бегала и плескалась в воде, где та подходила к деревенским постройкам.

Я облокотился на перила, наблюдая, как чайка борется с ветром, казалось, зависая на одном месте на некоторое время. В этом огромном пространстве всегда был ветер. Он трепал мои волосы, плащ, подол моей туники.

Я вспоминал другой океан, другую стаю птиц.

Если для выживания нужно взять в руки оружие, говорил Гибсон, то ты должен это сделать.

Это мое бремя, ты это хочешь сказать?

Оно