Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

class="p1">Отец Воронцова, полковник лейб-гвардии Семеновского полка, был расстрелян большевиками в 1919-м под Орлом. Сам Владимир Сергеевич, на тот момент бывший студент Казанского университета, вместе с матерью сумел перебраться в Константинополь.

Оттуда они переехали сначала в Париж, а затем в Берлин. Здесь он поступил в инженерное училище, где его и завербовали. Сначала просто в качестве переводчика, потом — как агента имеющего выход на русские эмигрантские круги.

Воронцов-Вебер посмотрел на часы. До отправления осталось около трех минут. На перроне появилась фигура человека, которого он ждал. Невысокий, неприметный, в плаще и с мокрым сложенным зонтом в левой руке. Остановившись, он попросил у «путейца» закурить.

— Все чисто, — сказал он, поднося свою сигарету к огоньку на кончике сигареты Вебера. — В Варшаве пересадка, под Минском получите проводника. Удачи.

Благодарно кивнув, человек с зонтом удалился, не оглядываясь. Воронцов тоже не стал провожать его взглядом, а выбросив окурок в урну, вошел в вагон. Нашел свое купе, поздоровался с попутчиками, снял и повесил плащ и фуражку, засунул чемодан под полку.

В купе кроме него были еще трое. Пожилой господин, по виду коммерсант, читающий газету. Молоденькая женщина, одетая как медицинская сестра. Хмурый фельдфебель с нашивками за ранение, похоже, возвращающийся на фронт.

— Далеко едете, господин инженер? — спрасил его коммерсант, отрываясь от газеты.

— В Генерал-губернаторство, — ответил «инженер-путеец» по-немецки с берлинским выговором.

— А-а, — кивнул коммерсант понимающе. — Вам, железнодорожникам там много работы. Мой племянник тоже там служит.

Воронцов вежливо кивнул, но дальнейшего разговора не поддержал. Поезд тронулся и он уткнулся в окно, где проплывали берлинские окраины, сменяющиеся пригородами, полями, лесами. Обгоняя состав, на восток тянулись воинские эшелоны.

«Инженер-путеец» думал о том, что через несколько дней окажется на той стороне. В стране, где родился, где расстреляли его отца. Где живет народ, который изгнал своих лучших сынов и дочерей в угоду коммунистической химере.

— Красные — звери, — любила талдычить его мать. — Они убили твоего отца. Они разрушили нашу жизнь. Никогда не забывай этого.

Воронцов этого не забыл. Красных он ненавидел всей душой, но в последние годы, работая с немцами, слушая выступления фюрера, призывавшего очистить Россию от «жидобольшевизма», глядя, как они обращаются с евреями, он начал сомневаться.

Не в необходимости освободить Россию от большевиков, а в том, что именно немцы принесут ей свободу. Впрочем, сомнения — это роскошь, которую агент СД не может себе позволить. Он получил задание. Он его выполнит. И будь что будет.

Поезд набирал ход. Берлин остался позади. Впереди была Варшава, Минск, Москва… Из столицы Генерал-губернаторства пришлось ехать в жестком вагоне, прицепленном к военному составу, а сойти — в нескольких десятках километров от Минска.

Сойдя на безымянном полустанке «инженер-путеец» впервые за два десятка лет вдохнул воздух Родины, и сразу почувствовал разницу с тем, что жил в его памяти. Воздух здесь был другим — пахло гарью, сырой землей и чем-то сладковатым, что он не смог сразу определить.

Повсюду были видны следы недавних боев. Разрушенные здания, закопченные стены, немецкие патрули, редкие прохожие, жмущиеся к стенам. У прибывшего сразу же проверили документы. Фельдфебель полевой жандармерии угрюмо осведомился:

— В Минск следуете, герр Вебер?

— Так точно, господин фельдфебель, — откликнулся тот. — Для восстановления путей сообщения.

— Поторопились, герр инженер… Минск еще у русских… Обратитесь в комендатуру.

Обращаться в комендатуру, «герру инженеру» не пришлось. Возле сгоревшего станционного домика его ждали. Высокий, сутулый человек в штатском, с лицом, изъеденным оспой, подошел, спросил вполголоса по-немецки:

— Герр Вебер?

— Да.

— Я Сидор, ваш проводник. Идемте.

Они обогнули руины, сели в старый, дребезжащий «опель». Машина, управляемая молчаливым шофером в форме шарфюрера СС, покатила по разбитым улицам, объезжая воронки и завалы. Они покинули поселок при станции и углубилась в лес.

Начало уже темнеть, когда они въехали во двор особняка, огороженного массивным чугунным забором. У Воронцова даже дыхание перехватило. Несмотря на явно немецкую архитектуру, это была настоящая русская усадьба.

— Спасибо, Ганс! — поблагодарил проводник шофера и сунул ему в руки бутылку шнапса.

«Инженер-путеец» выбрался из салона. Его мутило от тряски и голода. Последний раз он ел толком еще в Варшаве. Машина сдала назад. Развернулась и скрылась в подступающем сумраке.

— Сегодня ночуете здесь, — сообщил Сидор, перейдя на русский. — Завтра на рассвете выезжаем к линии фронта. Дальше отправитесь пешком. Легенду для той стороны, надеюсь, знаете?

— Назубок, — буркнул Воронцов

— Хорошо. Только хочу предупредить, попадете в лапы особистов, никакая легенда не поможет. Красные эвакуировали из прифронтовой полосы всех, кого успели. И здоровенный мужик призывного возраста сразу вызовет подозрения. Ну да мое дело маленькое. Проведу вас до нейтральной полосы, а там как повезет.

— Благодарю, — сухо откликнулся «инженер-путеец».

— Войдете через черный вход. Ваша комната на втором этаже, окнами во двор. Никуда не выходите до утра. Еду и ночной горшок вам принесут. До завтра!

Проводник повернулся и потопал к воротам усадьбы. Проводив его взглядом, Воронцов отыскал черный ход, поднялся по скрипучей лестнице в комнату, бросил на кровать чемодан. Открыл его. Достал из чемодана бельгийский браунинг, проверил магазин.

За спиной пронзительно скрипнула дверь. «Инженер-путеец» резко обернулся, нацелив ствол пистолета на согбенную фигуру, смутно нарисовавшуюся в дверном проеме. И тут он понял, чем так сладко воняло на станции.

Глава 10

— Не стреляйте, барин, — произнесла согбенная фигура в дверном проеме. — Я поесть вам принес.

— Входи! — велел Воронцов.

Старик вошел, поставил на стол поднос с миской щей, ломтем хлеба и кружкой мутной жидкости, похожей на компот. Глаза у него были выцветшие, слезящиеся, руки дрожали. Он не смотрел на пистолет, не смотрел на гостя, косился куда-то в сторону, в угол.

— Кушать подано, — сказал он и попятился к двери.

— Погоди, — остановил его Воронцов. — Как тебя зовут?

— Митрич я… В прислугах здесь.

— Давно у немцев служишь, Митрич?

Старик помолчал, потом ответил нехотя:

— Не служу я германцам. Я тут живу. Хозяева еще в тридцать девятом сбежали, дом пустой стоял, опосля детский дом был… Вакуировали его… А мне куда идти?.. Восьмой десяток пошел, ноги не ходят… Пришли германцы, велели прибрать.

— А партизаны к себе не звали?

Митрич поднял на него слезящиеся глаза, и в них мелькнуло что-то, чего Воронцов не смог разобрать — страх, ненависть