За последним порогом 1-13 - Андрей Стоев

конструкт, скажем, десять тысяч раз, и научился делать то же самое усилием воли. У нас с Ленкой это почему-то получается гораздо быстрее, но всё же и мы основываемся на изученных конструктах. А вот для этого воздушного удара мы никакого конструкта не знаем, даже похожего не знаем. Так работают с Силой Высшие — они просто строят волей необходимое воздействие, и вообще не задумываются, что там за конструкт. Но мы-то точно не Высшие!

— А ну-ка повтори, — потребовал я.

Кулак ударил меня снова.

— Действительно интересно, — заметил я. — И как ты этому научилась?

— Случайно, — ответила Ленка. — Нашла яму, которая хорошо подходит для уборной, и кинула туда камень, чтобы понять, глубокая она или, может, вообще без дна. Она оказалась неглубокой, а от камня поднялась целая туча пыли. Я начала чихать, и как-то само собой получилось, что я всю пыль таким вот образом сдула. Я даже не поняла — это воздушный удар или чисто силовой.

— Сейчас посмотрим, — сказал я, и под коленки ей ударила мягкая дубинка.

— Ай! — только и успела вскрикнуть Ленка, когда я подхватил её на руки.

— По-моему, силовой, — сделал вывод я, продолжая держать её на руках.

— Поставь меня на землю, — потребовала она. — Так ты это уже сам умел, что ли?

— Нет, не умел, — ответил я, аккуратно ставя её на ноги. — Ты показала, я и научился.

— Вот так вот прямо сразу и научился? — не поверила Ленка.

— Ну да, — кивнул я.

— А знаешь, я тебе верю, — задумчиво сказала она. — Я как-то раньше не обращала внимания, а в последнее время стала замечать, что как только ты какой-то приём осваиваешь, так и у меня он сразу же начинает получаться.

— Да я это ещё в детстве заметил, — пожал я плечами. — Я думаю, рисование я от тебя перенял. Да и музыку тоже.

В прошлой жизни мои способности к рисованию ограничивались стилем «ручки, ножки, огуречик[190]», а что касается музыки, то по ушам мне прошёлся если и не медведь, то увесистый такой медвежонок. В этом же мире у меня с раннего детства обнаружились очень неплохие способности что к рисованию, что к музыке, и не только способности, но и довольно сильная тяга к творчеству. Правда, эти способности до таланта всё-таки недотягивали, но тем не менее, контраст с предыдущей жизнью был разительным, и я почти сразу задумался, каким образом я всё это вдруг приобрёл.

— А может, это я у тебя переняла, — возразила Ленка.

— Нет, Лен, — отрицательно покачал головой я. — Я не художник, а просто рисовальщик. Рисую я неплохо, но вложить душу, чтобы картина стала живой, мне не дано. С тобой я даже близко сравниться не могу — вот у тебя настоящий талант.

— Глупости болтаешь, Кени, — смущённо сказала Ленка, ткнув меня кулачком в бок. — И что из этого следует?

— Как минимум, из этого следует то, что мы можем учить каждый своё, то есть вдвое меньше.

— Как-то это нечестно получается, — с сомнением сказала Ленка.

— Если тебе случится жить рядом со слепыми, должна ли ты выколоть себе глаза? — задал я риторический вопрос.

— Ну, если посмотреть на это с такой стороны…

— Мы такие, какие есть, Лен. — добавил я. — Мы не сами себя такими сделали, и изменить это мы никак не можем.

— Ну и ладно, — махнула рукой Ленка. Она не любила долго изводить себя моральными проблемами. — В общем, я хочу на нашем Генрихе это попробовать. Просто мечтаю посмотреть, как он на задницу сядет.

— Я бы не советовал, Лен, — заметил я. — Плохая идея, поверь.

— Это ещё почему? — удивилась Ленка.

— Если ты демонстрируешь преподавателю, что ты лучше него знаешь предмет, то он немедленно начнёт тебе доказывать, что на самом деле ты ничего не знаешь. Это безусловный рефлекс, и он работает всегда. А зная нашего Генриха, это доказательство будет очень болезненным и очень унизительным. В общем, не советую, правда. Продемонстрируй этот приём на ком-нибудь из студентов, да хоть на мне, и Генрих за тебя порадуется. А на нём не надо.

— Вот почему ты, Кени, всегда прав? — грустно спросила Ленка. — Временами это ужасно раздражает.

— Я не всегда прав, — отказался я.

— Всегда, всегда, — вздохнула Ленка. — Ладно, наши там уже укладываются, пойдём-ка и мы спать.

Утром — точнее, тем, что у нас здесь считалось утром, — я всё-таки не выдержал и за завтраком снова заговорил с Драганой:

— Знаешь, Гана, я много думал о нашем вчерашнем разговоре, и он по-прежнему не выходит у меня из головы.

— И что именно оказало на тебя такое впечатление? — подняла бровь Гана.

— Ты ещё спрашиваешь, — усмехнулся я. — Мне не нравятся наши перспективы.

— Вообще-то, Вселенной совершенно безразлично, что нам с тобой нравится или не нравится, — заметила она. — Но всё же, что именно тебя смущает?

— Слиться с каким-то чуждым разумом, потеряв свою индивидуальность — это не то, что я желал бы для себя или для своих близких, — сказал я.

— Так и не сливайся, кто тебя заставляет? — хмыкнула Гана.

— Не понял… — озадаченно отреагировал я.

Гана вздохнула и налила себе ещё тонизирующего отвара.

— Действительно, наш вчерашний разговор был не совсем закончен. Давай поговорим, пока есть время до выхода. Соборную душу можно грубо представить чем-то вроде комка очень упругой субстанции. Когда индивидуальная душа отщепляется от неё, она остаётся соединённой упругой нитью, которая тянет её назад. И как быстро эта нить сумеет втянуть душу обратно — зависит главным образом от человека, и от его желания жить. Например, часто бывает, что человек, который прожил очень насыщенную жизнь, умирает вскоре после того, как уходит на покой. Он не привык к спокойной жизни, он не знает, что ему теперь делать, и просто не видит, зачем ему жить дальше. Хочешь жить долго — всегда имей цель. Если ты не знаешь, для чего тебе жить, то душу ты надолго не удержишь.

— Однако умирают и те, кому есть для чего жить, — заметил я. — Случается насильственная смерть, можно умереть от несчастного случая, от болезни, в конце концов.

— Верно, — согласилась Гана. — Умирают все — кто раньше, кто позже. Ну, почти все. А вот то, что будет дальше, зависит исключительно от воли человека.

— Я так часто слышу про волю, что у меня уже начинает развиваться аллергия на это слово, — поморщился я.

— Я тебя понимаю, — засмеялась Гана, — я сама примерно так же к этому относилась, когда была студенткой. Но что поделать — если разобраться, то в мире ничего не существует, кроме воли. Мы живём в