Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

— Я вам точно говорю, через трясину короче! — сокрушался Ян, прыгая рядом. — Моё чутье внутряное никогдашеньки не ошибается!

— Короче оно короче, — соглашался Иван, — только почто царевну по болоту водить, ежели можно тропами окружными? Дойдёте до Горыныча целыми и сухими.

— Но ведь короче через трясину…

Серый Волк толкнул его лапой и сделал вид, что он тут непричем.

Поход мой к пещере Горыныча стал вдруг намного веселее. Впереди скакал колобок Ян (я попросила не расстраивать ребёнка и разрешить ему быть проводником, пусть царевич и знал лес, как свои пять пальцев), рядом вышагивал большой и страшный Серый Волк, а по другую сторону — Иван, царёв сын и рассказывал забавные случаи из лесной жизни.

— Было дело, шёл я к Кощею, глядь, а на пригорке сидит чудище о трёх головах, а перед ним ягнёночек невинный. Ну, думаю, обождёт Кощей, а я не пройду мимо, не посрамлю имя царское. Достал меч из ножен да бросился на него. «Выходи, — кричу, — на бой честный, чудище поганое!» А Горыныч посмотрел на меня удивлённо и говорит, мол, сам ты поганый, иди отсюда, не мешай. Я его мечом рубить, да только шкура его вековая не рубится. Бросаюсь на него, что колобок твой на Волка, а ему хоть бы хны: к ягнёнку примеривается, пожрать хочет. Тогда я меч свой отложил да за хвост супостата ка-ак дёрну! — Иван рассмеялся, вспоминая былые дни. — Старшая голова огонь в небо изрыгнула, младшая плакать принялась, а средняя словами бранными разразилась: ягнёнок тот оказался ведьмой, которая села в страхе держала, и Горыныч вёл с ней разъяснения, а я ему помешал, и ведьма скрылась. Это я тебе так складно говорю, а Горыныч мне на добром русском всё объяснил, матушку мою непристойно поминая. Бежал я тогда от него до самого Кощея, ахах, — он добродушно хохотнул. — С тех пор так с Горынычем и дружим. Только что хвост у него к непогоде ломит, это уж моя вина.

День клонился к вечеру, и в лесу становилось холоднее, но я только плотнее запахнула подбитый мехом тулуп — в нём было на удивление тепло.

— Вот так, значит, начинается мужская дружба.

— Не всякая, — ответил Иван. — Но самая крепкая — да.

Болото осталось позади, мы вышли в перелесок, где воздух был прозрачным и напоенным запахом прелых листьев, за затем на каменистую тропинку, что вела к пещере. Серый Волк боднул ивана в плечо, и тот потрепал его по шее, отпуская.

— Охотиться пойдёт. Не сговорился с Горынычем, не по душе пришлись друг другу.

Дальше путь мы продолжали втроём: я, Иван-Царевич и мой горластый навигатор.

— Без меня меня женили, я на мельнице молол… — оглашал он дурным голосом округу.

— И что, ты и вправду царевич? — спросила я, чтобы отвлечь царевича от похабного колобка. За навигатор было стыдно. — Прям из царских палат?

— Из палат, из палат, — ухмыльнулся Иван. — И корону примерял, и наукам да политикам обучен, и на охоту соколиную хаживал.

— Как же ты тогда в лесу оказался? У Кощея под боком да ещё живой?

Иван ответил не сразу. Мы шли молча, и он вглядывался вдаль, словно вспоминая былые деньки. Наконец сказал:

— История та давняя, да всё неправда. Был я молод, горяч и недурен собой. Надумал жениться на самой красивой девице соседнего царства-государства. А ту — глядь! — Кощей уволок. Делать нечего, взял я меч булатный, доспехи посеребрённые да поехал с супостатом драться.

— Сюда поехал? Через лес?

— Через лес. Сначала с Бабе Яге угодил, она меня накормила, напоила, спать уложила. А ночью чуть не съела.

— Всего? — ахнула я.

Иван скосил на меня весёлый взгляд.

— Может, насолила бы, да только я не дался. За это она мне подарила клубок волшебный да водицу заговорённую. Клубок меня к терему Кощея вывел, а тот уже поджидал меня. На коне своём страшенном выехал.

— На Огоньке?

— Не, Огонёк молодой у него. Тогда Борька жив ещё был, круп в яблоках.

Я невольно хмыкнула.

— Имена не то, чтобы очень подходят навьим лошадкам Кощея.

— Твоя правда, — откликнулся Иван. — Наверное, каждой душе хочется чего-то светлого, и Кощей находит это в лошадях.

— Никогда не поверю, что Кощею нужны все эти нежности, — я не сдержалась и фыркнула.

Иван вздохнул, помолчал.

— Не будь так строга, Василиса. Кощей… он ведь и впрямь бессмертный. Не в том смысле, что не умирает, а в том, что он с жизнью-то и не знаком вовсе. Сидит в своих палатах каменных, что червь в орехе, над свитками древними трясётся. Я его, знаешь, жалею порою, — он вздохнул. В голосе слышалось неподдельное сочувствие, и я не смогла скрыть удивления. Царевич жалеет злодея? — Царство у него имеется, а радости от того никакой. Солнце не греет, песни не веселят, девица красная — так ему лишь бы царевичу какому подороже её отдать. Душа у него, ядрёна вошь, будто изо льда выточена. И ведь умный мужик! А счастья простого не понимает. Ну, как ребёнок. Я его чаем угощаю, он сидит, щупает кружку, будто она чудо невиданное. Говоришь с ним про жизнь, про дождь, про урожай грибной, а он смотрит безразлично. Зато спроси про какую-нибудь хрень допотопную, так до утра не умолкнет. Эээх, — Иван махнул рукой. Подъем пошёл в гору и некоторое время мы шли молча, тяжело дыша. Когда впереди уже показался черный провал пещеры, царевич договорил: — И ведь не плохой он. Свой. Как волк, что рычит на всех, а тебя одного признаёт. Ну и пущай рычит. Я-то его знаю.

— Ты его так оправдываешь, будто вы друзья, — смутившись, проговорила я.

Иван не ответил. Он отцепил от пояса булаву, взвесил её в руке и крепко сжал.

— А это ещё зачем? Вы же с Горынычем друзья?

— Друзья друзьями, но он остается огромным Змеем, и не следует про то забывать, — отозвался царевич, мрачно рассматривая чёрную пещеру.

Гора, в которой она располагалась, странным пиком возносилась ровно на вершине холма. Ни на его склонах, ни внизу больше не было никаких горных гряд, и эта махина напоминала кривой зуб, совсем как у Яги.

— Жутенько как, Василисушка, — раздался голос Яна. Настроение орать частушки у него враз пропало.

— Ничего, — подчеркнуто бодро сказала я. — Кощей бы не разрешил нам соваться к Горынычу, если бы он был опасен.

— Вы уверены? Потому что Иванушка его порубить уже несётся…

Я быстро обернулась, удивляясь: как? Когда? Только что стоял рядом, а теперь бежал к пещере