Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика - Витамина Мятная

Представляю, какие байки ходят среди местных водил. Нечто типа: «По этому шоссе поедешь — колес не досчитаешься!» Потому как двое молодцов из кустов тебе их в две руки сабельками сковырнут.

— Так, здесь все ясно, никакого обокралипсиса и не было в реальности! Все как всегда, ну а мода — она и в прошлом году такая же «дырчатая» была.

— Как это не было? Коли смерть сама жаловалась, что ее обокрали?

— Какая смерть? — не поняла я.

— Ну та самая, что с косой и в конце всегда приходит. Ехали они, значит, по миру. Все четверо. Война, голод, чума и смерть… Так некто на ходу прямо из-под нее возьми да и выкради лошадь, представляешь себе такое злодейство?

Я же о мелких цыганских пакостях и не думала, я старалась как можно быстрее соображать.

Так у них здесь среди сказочных существ не только нечисть всякая и злодеи водятся, но еще и антропоморфные сущности. В принципе — прочему бы и нет? Что еще, в конце концов, можно ожидать от сказки?

И удивляло не столько существование самой смерти, как то, что она делала со всей шайкой проблем в этом месте? Неужто к навьим на подмогу ехали?

А Финисты ясно-соколы разве только не лопались от самомнения и важности. И с монстрами железными они сражаются, и все последние новости реальности знают…

«Ну вот что здесь сказать можно? Дикари сказочные! А я на их страшилки повелась как маленькая!» — рассуждала я сама с собой, подтягивая оторванный рукав и направляясь вдоль шоссе на поиски ближайшей остановки. Чтобы, стоя на ней, смиренно ждать, когда страшный монстр с цифрой 48 на борту проглотит меня и отвезет к маме.

— Лада! Ладдушка! Подожди! Мы с тобой! — рванули за мной следом защитнички.

На полпути к остановке я резко притормозила и развернулась вокруг своей оси, чтобы в следующий миг столкнуться нос к носу с Финистами.

— Так! Слушайте внимательно, — давала я ценные указания соколам. — Я в реальности уже бывала и не единожды, поэтому знаю, как обмануть всех здешних монстров. По этой причине молча повторяем за мной, и без самодеятельности!

— Да мы петь и не собирались! — обиделся один из Финистов.

Я решила не отвечать на этот выпад, тем более подъехал наш автобус, в который мы с воплями и криками погрузились.

Финисты, как маленькие, пугая своим неадекватным поведением пассажиров, прижимались к стеклам автобуса, рассматривая город, фонари и бесконечно огромные монстрячьи угодья.

Я делала вид, что не с ними, пока не настала наша очередь выходить.

Ни остановка, ни спальный район города не изменились. По-прежнему в центре перекрестка пылала ярко-красная пирамида, а многоэтажные дома подмигивали огоньками окон.

На последней подножке автобуса я замерла, увидев знакомую фигуру, чтобы под крики водителя «А кто платить будет?» рвануться вперед.

На порожках магазина стояла она.

Мама!

Словно чужая, она повернулась ко мне. Мы обе замерли, глядя друг на друга.

Возможно, от нахлынувших чувств у меня задрожали губы, и только поэтому я не смогла выдавить из себя ни слова.

— Ты голодная, девочка? — Я застыла от звука родного голоса. В нем, как и прежде, слышалась забота, только глаза смотрели куда-то сквозь, словно одновременно видели и не видели меня. Уж не знаю за кого она меня приняла, наверно за цыганку, но уж точно не узнала. — Вот — у меня есть бутерброд и немного денег.

Я машинально приняла подачку и прижала к груди. Горло тисками сжимали душившие меня слезы, но я не смела даже пикнуть, боясь спугнуть этот столь необходимый мне миг. Так хотелось, чтобы он длился вечно и мама всегда была со мной, и не смотрела, как чужая, сквозь меня. Счастье треснуло и рассыпалось на куски так же внезапно, как и возникло.

Из магазина с медвежьим рыком «Поторопись, а то Павлик замерзнет!» вышел какой-то мужчина. Мама тут же засуетилась, и взгляд ее стал еще более рассеянный. Поплыл в сторону, а через секунду и вовсе потерял меня. Лицо матери сделалось озабоченным и немного потерянным. Она подлетела к капризному мальчику, прыгавшему через ступеньку, крепко схватила за руку, словно его мог кто-то отнять, и поспешила за сердитым господином, который даже не потрудился обернуться и посмотреть, идут ли за ним.

Когда три фигуры скрылись за углом дома, я громко, в голос разрыдалась, потому что уже не могла сдерживать слезы.

А что еще мне оставалось делать? Только горестно сесть у обочины, прижимая к груди родимую подачку.

Почему же мама меня не узнала? Не могла же я так сильно измениться за это время, что родная мать забыла своего ребенка. Такого тоже быть не могло.

Похлюпав носом, растерев сопли и слезы по лицу, я стала немного успокаиваться. На смену обманутым ожиданиям, обиде и страху пришли горькие, но все же разумные мысли.

Стоило болезненным эмоциям отступить, и я начала подозревать, что здесь творится нечто непонятное. Но я не сомневалась, что во всем разберусь и виновники моей трагедии понесут заслуженное наказание.

Моя мать ведь, как и я, силой обладает, тоже могла бы стать Ягой, да не случилось этого. А почему — мне было неизвестно.

Теперь я понимала: когда отец нас бросил, моя мама только начинала свое обучение на Ягу, в это время и случилось то, что и семью разрушило, и силу у моей матери отобрало. И теперь я как никогда понимала, выяснить мне надо, что тогда случилось и почему жребий быть Бабой Ягой на меня пал.

Я еще раз посмотрела на такой родной и теперь чужой одновременно дом, за которым скрылись фигуры.

Вроде бы мама не выглядела несчастной, цела, здорова, даже довольна. Только явно под заклятием или заморочена кем-то. У меня защемило сердце от неправильности происходящего. Нет, я не желала, чтобы моя мать всю оставшуюся жизнь убивалась по отцу да кровь себе портила тем, что не смогла удержать мужика и семью сохранить, хотя бы ради ребенка. Пусть его! Отца я помнила плохо, да и не была особо к нему привязана. «Ушел — и скатертью дорога!» — как говорил леший. Главное, чтобы в нашей жизни больше не появлялся. Потому как у моей матери явно завелся новый мужчина. Только не тот, которого я знала до этого. Чужой, незнакомый.

Что для моей матери было совсем не норма. Она, как и я, будучи единожды предана, не так легко допускала в свой ближний круг малознакомых людей. А тут на тебе — чужой мужчина! И ребенок