Выход из тени - Денис Старый

class="p1">Я посмотрел на Лихуна, который, к недоумению многих, был приглашён на Военный Совет. Юноша сидел скромно, но в его взгляде читалась решимость. Тут же был и его напарник и друг Хун Ли — молчаливый, сосредоточенный, с руками, всегда готовыми к действию. Китаец оказался отличным во всем, жаль только что сражался скверно, но характер имел стальной. А с порохом разбирался получше моего.

Сотник Лихун кивнул мне, словно спрашивая разрешения говорить. Скажет свое слово. Пока что я…

— Этой ночью предлагаю сделать два важных дела, которые, если получится, помогут нам победить, — сказал я, и в зале повисла тяжёлая тишина. — Вылазки. Смертей может быть больше, чем после утреннего боя.

Решение давалось с большим трудом. Уж точно нелегко посылать людей практически на верную смерть, даже во имя высоких идеалов и для того, чтобы сберечь жизни многих других. Но война не знает жалости, и порой приходится выбирать меньшее зло. Да и к чему сомнения? Я вспомнил свои первые дни пребывания в этом времени. Тогда я был готов и на самопожертвование, принимал то, что и люди, бывшие рядом со мной могут погибнуть. Сейчас начал может излишне оберегать воинов. Нельзя так, проиграем.

— Сотня Лихуна, усиленная тремя десятками, не больше, добровольцев из числа самых сильных и опытных воинов, отправится в стан врага, — произнёс я чётко, чтобы все расслышали. — Я предлагаю убить Бату-хана.

Сказал — и замолчал. Нужно было дать время людям осмыслить сказанное. Половина собравшихся тут же перевели взгляды на молодого лучника, обладающего уникальным зрением — он многое видел даже в темноте, различал тени, слышал шаги за сотню шагов. Другие смотрели на меня — кто с одобрением, кто с сомнением, кто с откровенным ужасом.

Мне кажется, что взгляд князя был, с одной стороны, уважительным — он понимал необходимость такого шага, — а с другой же — он сочувствовал мне. Я знал наверняка, что Владимиру Юрьевичу, несмотря на его достаточно юные годы, приходилось во время обороны Москвы принимать очень сложные решения и посылать людей на верную смерть, чтобы только сдержать врага, даже без шансов победить.

— И я пойду! — сразу же вызвался Евпатий Коловрат, вскакивая с лавки.

Его меч звякнул о ножны, словно вторя словам.

— Боярин, отчего же ты, коли и я могу это сделать? — возразил Андрей Колыванович, хмуря брови. — Мои стрелы не хуже меча, а рука твёрдая!

— Я пойду, — раздался ещё один голос. Это был сотник Алексей Московский. — Терять мне нечего. Отомстить желаю за сожжённую Москву, за убитых родных… Отпустишь, княже?

Ну, у Алексея есть хотя бы его князь, который не позволил всё-таки сотнику идти в самоубийственную атаку. Владимир Юрьевич лишь покачал головой.

— Вы все будете нужны. Получится ли убить Батыя — а нет, война на этом не закончится. Распри меж ордынцами начнутся не сразу. И Лихун мне тоже нужен, но кто может с ним сравниться в том, что он увидит и в темноте, и сможет выстрелить издали и попасть? — с нажимом говорил я, обводя всех взглядом.

Все замолчали. Действительно, в последнее время на тренировках, как и во время боя многие заметили, что этот парень, несмотря на свои юные годы, по сути уникален.

Да, Лихуна нельзя было назвать самым метким лучником во всём нашем войске — если взять какую-то общедоступную дистанцию, с которой могут стрелять все. Однако этот молодой лучник умудрялся стрелять лучше всех на дальние расстояния.

Он попадал в мишени на сто пятьдесят, а то и двести метров — а это показатели очень серьёзные, не для каждого лука доступные, уж не говоря про способности самого лучника. Обычно на такое расстояние стреляют навесом, не прицеливаясь, надеясь лишь на удачу. А он бил точно, как будто видел цель сквозь тьму.

— Дозволь, воевода, за себя ответить? — сказал Лихун, гордо поднимаясь со скамьи.

Его голос звучал твёрдо, без дрожи. Дождался момента, когда может гордо заявить о себе.

Я кивнул головой. Действительно, сам за себя должен ответить: уже сотником назначен. Пусть не старшим, но свою сотню в более чем девять десятков бойцов он имеет, и воины его уважают. Хотя многие из них — бывшие новики. Потому и усиливать сотню нужно крепкими воинами.

— Я не скажу за то, что словно зверь чую людей, — начал он, слегка запнувшись. — Али что вижу и в темноте, и дальше каждого из вас. И знаю, где шатёр будет стоять хана. А китайский побратим со мной пойдёт, который служил Батыю и знает его в лицо, знает привычки, распорядок…

Наверное, впервые на него посмотрели с действительно уважением. Как на равного, а не какого-то, может быть, и мастеровитого, смелого, но всё же младшего воина. И, судя по всему, Лихун это почувствовал — его плечи распрямились, взгляд стал твёрже.

— Кто из вас, а кроме, может быть, боярина Коловрата и старшего сотника Андрея Колывановича, видел Бату-хана? А я видел. И знаю, где его ставка, как охраняется, какие посты… — продолжал он.

— Никто больше не оспаривает то, что идти на этот смертный бой повинен ты, — заключил я. — А нынче, сотник, ступай к своему десятку, по совести: кабы делу не навредить, убери оттуда всех молодых, тех, кто не дотягивает мастерством своим до нужного, и возьми иных лучших ратных людей, каких только сыщешь здесь. А иные тебе в том препятствий чинить не станут, — сказал я, рукой показывая на выход из терема.

Лихун коротко поклонился и, не теряя ни мгновения, направился к двери. Я видел, как расправились его плечи — юноша осознавал всю тяжесть возложенной на него миссии, но не дрогнул. Если сейчас не направить товарища в нужное русло, то он будет вместо работы только и кичиться своим подвигом, ещё не совершённым. А так — получил чёткие указания, пусть бы и занялся делом.

— Но это первое, что ты измыслил сделать, воевода, — установившееся молчание прервал атаман бродников Бронемир. — Что второе?

Сегодня свое утро Бронимир начинал хмурым, как туча, — видно, терзался мыслями о своих людях, о том, что часть людей Реки стали нашими врагами.

Но сейчас лицо его светилось, словно бы солнце в погожий день. А всё потому, что на двух кораблях, которые привели, казалось бы, предатели-бродники, случился бунт. И теперь эти бродники, войдя по узкому, не заминированному заострёнными кольями проходу, влились в ряды защитников крепости.

Так что мы потеряли в ходе первого боя более ста человек, но, если говорить нечеловеческим, безэмоциональным языком, вышли почти в ноль: даже на двух защитников стало больше.