Расцвет империи - Денис Старый

* * *

Острог Хмельной. Берег Днепра.

18 августа 1685 года

— В добрый путь, браты! С Богом! — зычно кричал атаман Акулов, маша рукой вслед уезжающей кавалькаде и провожая взглядом тех, кому еще вчера со слезами на глазах клялся в вечной дружбе.

Делегация самых знатных запорожских казаков, пьяная, шумная и веселая, покидала небольшую, но крепкую деревянную крепостицу на Днепре. Буквально вчера, под дружный хохот донцов и запорожцев, этот безымянный доселе острог окрестили «Хмельным». И было за что: казалось, в этой округе еще никто и никогда не выпивал столько хлебного вина, сколько влили в себя гости и хозяева за последние трое суток.

Пыль из-под конских копыт еще не успела осесть, а улыбка уже сползла с лица атамана. Акулов тяжело повернулся и вперил пристальный взгляд в стоявшего рядом хорунжего Меркулова.

Тот преобразился на глазах. Куда делся рубаха-парень, заплетающимся языком оравший песни обнявшись с запорожцами? Сейчас перед атаманом стоял абсолютно трезвый, собранный человек с холодным, цепким взглядом.

— Я только одного в толк не возьму, Иван, — медленно произнес Акулов, разглаживая свою ладно постриженную бороду. Говорил он тоже совершенно трезвым языком, хотя похмелье уже начало стучать в висках. — Отпустили мы их с миром… А на душе у меня паскудно. Не по-христиански это, братец. Сидеть с человеком за одним столом, пить из одной чарки, брататься, а после… в спину ему бить. Иудин грех.

Меркулов ответил не сразу. Он вообще был человеком немногословным. Глядя в его спокойные, почти безэмоциональные глаза, можно было подумать, что он вообще лишен чувств: что на кровавом поле боя, что на веселой пирушке лицо его оставалось непроницаемым.

Но это была лишь маска. Иван Матвеевич Меркулов чувствовал всё очень тонко. Внутри него могли бушевать настоящие бури, но внешне он никогда, даже дрогнувшим мускулом лица, не показывал, насколько ему сейчас погано или, наоборот, радостно. Школа.

— А ты считаешь, атаман, что мы эти два дня вино переводили зря? — ровным, отрешенным тоном спросил Меркулов. Его голос звучал так буднично, что это прямо-таки царапало эмоционального и открытого Акулова. — Сколь всего было ими сказано. И сколь всего рассказано…

Меркулов не был никаким казачьим хорунжим. Да, происходил он из брянских городовых казаков, но к донцам, как и ко всем вольным степным станичникам, всегда относился с глубоким государственным предубеждением и недоверием. Мол, вольница — враг державности.

Вот и сейчас он посчитал абсолютно излишним посвящать во все детали проводимой операции даже самого атамана Всевеликого Войска Донского. С одной стороны, Меркулов не без оснований полагал, что в пьяном угаре (в который Акулову пришлось погрузиться ради роли радушного хозяина) тот может элементарно проболтаться или повести себя так, что с потрохами выдаст замысел государя по усмирению Запорожской Сечи. С другой — это было первое по-настоящему крупное самостоятельное дело Ивана. А всё серьезное он предпочитал держать в своей голове, ибо по природе был нелюдим и мало доверял даже ближайшим соратникам.

Акулов нахмурился, обдумывая слова Ивана.

— И то верно, — нехотя признал он. — Про Сечь ихнюю, про атаманов, про всю ту кухню, что там сейчас заваривается, выболтали столько, что диву даешься. На дыбе в застенке люди столько не скажут, сколько они нам в пьяном угаре под дичину выложили. Расписали всё: кто чем дышит, кто кого подсиживает.

— Вот то-то и оно, — коротко кивнул Меркулов.

Акулов тяжело вздохнул, подошел к походному столу, стоявшему прямо во дворе острога, и взялся за запотевшую стеклянную бутыль. Налил в походную кружку мутной, пахнущей сивухой жидкости. Посмотрел на собеседника исподлобья.

— И где вас таких только Стрельчин находит? Диву даюсь, что не с клыками, так все волки, — хмыкнул атаман. — Из железа вы, что ли, кованы?

Меркулов едва заметно усмехнулся:

— Егору Ивановичу уже давно никого искать не надо. Многие знают, чему и как он учит. И коли способный человек, да боли, пота и кровавого труда не боится — сам к нему на выучку пойдет. А иные, слабые духом, и пытаться не станут. Такая наука, какую Стрельчин дает, не на каждого сшита. Не каждому впору придется.

— Это да… — многозначительно протянул Акулов.

Он перекрестился на деревянную часовенку, лихо опрокинул в себя полкружки жесткого хлебного вина, словно запивая горечь предательства, и с хрустом занюхал рукавом. Игра началась, и отступать было некуда.

— Ну всё, атаман. Ехать должен я. Проверю, всё ли сделано по уму, — глухо произнес Иван Матвеевич.

Он хлопнул себя ладонями по коленям и резво, без малейшего следа недавней хмельной тяжести, поднялся со скамьи.

Меркулов прекрасно знал: ушли запорожцы не просто так. В этом пыльном городишке, по сути — лишь разросшемся остроге, они оставили соглядатаев. Купленные с потрохами местные уши и глаза должны были убедиться, что боевая сотня атамана Акулова продолжает беспробудно пить и не седлает коней вдогонку отряду Юрия Хмельницкого.

Поэтому Иван, выйдя на залитый солнцем двор, намеренно долго крутился на виду. Он демонстративно потягивался, зевал, громко требовал у девки квасу, краем глаза цепляя мелькающие в тени плетней настороженные лица шпионов. Пусть смотрят. Пусть шлют весточку Хмельницкому, что донцы на привале.

А ведь Юрий Богданович и его сподвижники уезжали отсюда в полной, железобетонной уверенности: Дон полыхнет. Они свято верили, что донское казачество восстанет против царя Петра, и что тяжелых серебряных талеров с профилем императора Священной Римской империи, которые они щедро сыпали на стол, хватит для подкупа атаманов.

Меркулов, цедя кислый квас, вспомнил вчерашнюю ночь. Спертый воздух горницы, чад сальных свечей и красное, потное лицо Юрия Хмельницкого.

— Мы создадим два гетманства! — брызгая слюной, вещал в пьяном угаре Хмельницкий, рубя воздух тяжелым кулаком. — И будем на своих землях настоящими крулями! Никто нам не указ! Турецкий владыка русских в Крыму уже зажал. Прогонит он их, штыками в море сбросит! А на севере Карл сомнет московитов, попомните мое слово!

Акулов тогда едва не выдал себя. Донскому атаману стоило огромных усилий скривить лицо в сочувственной ухмылке, хотя думал он совершенно иначе. Но роль свою Акулов отыграл блестяще. Хмельницкий заглотил наживку целиком, поверив, что втянет донцов в свою обреченную войну.

Вчера они яростно сдвигали чарки, поминая Азовское сидение. Вчера они последними словами, до хрипоты, крыли русских царей за то, что те струсили когда-то и не пришли казакам на выручку в богоугодном деле.

Меркулов криво усмехнулся своим мыслям. Акулов ведь тогда