Тирания бабочки - Франк Шетцинг

целей машинного обучения. Вообще-то логично. Если вы хотите задавать тон в индустрии 4.0 и интернете вещей, вам требуется универсальный ключ идентификации ИИ, который вам служит так, что вы не должны ему служить. Вы вообще понимаете, о чем я говорю?

– Нет.

– Ну ясно, я наскучил вам этим иррелевантным хламом. – Голос у него был тихий, губы едва шевелились. Тем быстрее пробивался между ними речевой поток. Червяки слов нагоняли друг друга на краю внятности. Нордвиск, кажется, пренебрегал говорением, видя в нем неповоротливого посланника мысли. Чтобы уравновесить свой лепет, он пользовался размашистой жестикуляцией, и именно таким Лютер припомнил его в одной из телепередач. Там шел спорный разговор. Нордвиск тогда завладел всем временем, а его руки постоянно чертили круги и параболы, черпая из неиссякаемой символики. На чертах его лица лежала самозабвенная улыбка и удивление большого мальчика, который видит в будущем неограниченные возможности, только всегда глядя мимо своего собеседника, вот и теперь его зрачки ускользали, плавали туда и сюда, ни на чем не фокусируясь.

– И у вас нет никакого предположения о том, что Пилар вообще могла делать вчера вечером на ферме?

Ван Дэйк пожал плечами:

– Но нет ведь никаких подтверждений, что она здесь вообще была.

– А что в этом, собственно, было бы необычным?

Нордвиск поморгал:

– Что она появляется здесь?

– Как ведущая сотрудница…

– Нет никакой причины. Совершенно никакой! Ферма не то место, где надо появляться вне плана. Пилар – я имею в виду, она могла приходить и уходить когда угодно, но она не сделала бы это тайно. – Его правая рука прочерчивала воздух, как будто ища где-то причину, и потом вяло опустилась.

– Да и зачем? – завершил ван Дэйк. – Итак, что же было вчера ночью? Программистки привычно завершили проверку системы, а охранники – свое патрулирование. Не было никаких сообщений, ничего необычного. Сразу после вашего звонка я просмотрел протоколы и видеозаписи. Пилар здесь не было.

– Вы говорите об охранном видеонаблюдении?

– Здесь все охвачено видеоохраной. – Голубые глаза ван Дэйка фиксировали Лютера так, будто и за ними скрывалась маленькая камера.

Лютер чувствовал неуверенность. Фильмы, которые они видели на компьютере Тами, датировали записи вчерашней ночью, но насколько надежно такое датирование? Разве дата не изменяется с каждой обработкой?

– А у нее были враги? Какие-нибудь стрессы с коллегами?

– Пилар была не из тех, у кого есть враги, – сказал Нордвиск.

– Это звучит так, будто вы были друзьями.

– А мы ими были? – Он уставился в точку над своими ботинками. – Господа, да что такое дружба вообще? Да, вроде были. Я не вел хронику ее приватной жизни, но мы ею – да – обменивались. Ну хорошо, давайте назовем это дружбой.

– Знаете ли вы кого-либо из ее родных, кого мы должны были бы оповестить…

– Нет. Ну, лично не знал. Семья перебралась в Канаду, когда она была еще маленькая. Родители, брат, тетка, я думаю. Остальные все еще живут в Мехико. Тут у нее был только друг. Бывший друг, если быть точным.

– И вы его знали?

– Джим Гарко. Славный тип. У него было кафе для серферов в Монтре, и оно прогорело. Пилар привела его к нам на предприятие. Они расстались, когда она у нас ушла на второй круг, но остались друзьями.

– А с чем она ушла на второй круг?

– С микробами, разлагающими нефть. Это нечто действительно важное! – Нордвиск широко улыбнулся Лютеру, как будто вручил ему рождественский подарок и ждал его ответной радости. – Она изучала биохимию и синтетическую биологию в Беркли. Элинор была руководительница Пилар, и потом произошла эта неприятность – но вы действительно хотите это знать?

– Говорите.

– Глубоководный горизонт, 2010. Что-нибудь кликает?

– Буровая платформа.

– Внезапный выброс! Эта дрянь взлетела в воздух и опустилась, но внизу продолжало фонтанировать. Никто не знал, что делать. Дыра на глубине в полторы тысячи метров, из нее бьет нефть, и никто не знает, как ее снова заткнуть. Месяцами там мудрили, а нефтяное пятно расползалось все шире. Пытались его собрать, пытались сжечь, бросили, остальное довершили бактерии. Такое бывает, но длится годами. Проблема в том, что, если микробы пожирают нефть, они часто выделяют вещества, которые еще хуже нефти, кроме того, они при этом размножаются как бешеные и расходуют огромное количество кислорода, а в итоге все это дерьмо загрязняет море. Пилар пыталась вывести микробы, которые быстро разлагают нефть, но при этом не уничтожают кислород в огромных масштабах и не забивают все вокруг своими клонами.

– И ей это удалось?

– Ей и Элинор. – Нордвиск кивнул, полный затаенной злобы. – Им за это полагается проклятая Нобелевская премия.

– И она это здесь, наверху…

– Да. Нет. – Его взгляд скользнул поверх Лютера. – Это проблема оптимизации. Имеется бесконечно много возможностей вмешаться в геном микроба, но время не бесконечно. Где-то в облаке опций, миллионов и миллионов опций… – его ладони охватили воображаемое пространство, расширили его, – кроется решение. Всегда есть одно решение. И мы здесь вышли на след этого решения.

– Мы говорим об A.R.E.S.е? Месте работы Пилар?

– Да.

– О ферме?

– Ферма и есть A.R.E.S. – Нордвиск прочесал себе волосы пальцами, замер и улыбнулся своей робкой мальчишеской улыбкой. – Извините, помшерифа, я тут разглагольствую, а вы даже не представляете, о чем я говорю.

– Представляю. Вы говорите о компьютере.

И это он тоже знал из акта Фиббса, только забыл, из чего составлена эта аббревиатура. A.R.E.S. – это флагман концерна, супер-ЭВМ, вышедшая из ранней программы Эльмара Нордвиска, задуманной для того, чтобы самостоятельно разрабатывать исследовательские программы. Что-то вроде синтетического ученого. За годы A.R.E.S. Нордвиска охватил бесчисленные бизнес-поля. Правда, работа искусственного интеллекта превосходила понимание Лютера, зато благодаря ей он постигал разные вещи.

– Требуется огромное количество энергии, чтобы держать такую машину на плаву, верно?

Ван Дэйк снял очки, поглядел на них на просвет и снова надел.

– Я думаю, помшерифа, пора уже приступить к экскурсии.

* * *

Пока он смотрел, как ван Дэйк прикладывает свою ладонь к сенсорному экрану и заглядывает в глазок сканера, Лютера стало глодать смутное недовольство. Он последовал за менеджером в трубу из бронированного стекла, где чувствовал себя странным образом выставленным на обозрение. Казалось, этот шлюз удерживал их внутри бесконечно, глазок то одной, то другой камеры ощупывал их тела, сенсоры замеряли возможные следы загрязнений. Не просмотрел ли он чего? Вернее сказать, не увидел ли то, на что должен был среагировать, вместо того чтобы ждать, пока… пока что? Пока они с ван Дэйком стояли на террасе, это недовольство в нем ворочалось. Шлюз распахнулся, и он подумал, выходя: «Ждать до коллективного опроса. Точно! Я не должен был ждать.