Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов

Другие следовали его примеру. Молодые парни, глядя на старших, тоже не стеснялись, — натягивали телогрейки поверх грязных гимнастерок, надевали обувь на обмороженные ноги.

— А здесь еще и сухари раздают! — закричал кто-то у входа. — И махорку!

Это был старшина Шатунов, здоровый мужик, которого Васильев назначил в своем отряде старшим по интендантской части.

— Бери, только не наглей! — кричал он, протягивая очередные три сухарика из мешка какому-то парню. — Не жуй сразу, размочи в кипятке. А то зубы сломаешь, они заболят и придется выбивать. Врачей-дантистов у нас в этом лесу нету.

Следующий в очереди взял сухари, покрутил один в руке, понюхал.

— Откусывай потихоньку, — поучал Шатунов. — И держи во рту, пока не размокнет.

Он откусил маленький кусочек, начал жевать медленно, с улыбкой блаженства на лице.

— Привыкай, — усмехнулся Шатунов. — Теперь ты свободный человек. Значит, будешь есть свободно.

И тут кто-то крикнул:

— Даешь свободу от еды!

Впервые за долгое время в лагере раздавался смех. Не горький, не нервный — настоящий, искренний.

Отдельное удовольствие освобожденным доставляла махорка. Курящие узники, а таких было много, выстроились в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Не торопитесь, — говорил партизан, раздававший курево. — Всем хватит. Мы еще и с запасом взяли у немцев, когда склад захватили. Жабо приказал ни одного бойца без курева не оставлять.

— Спасибо этому вашему Жабо, — прошептал кто-то. — Вот уж точно добрый человек.

Они курили, кашляли, но улыбались. Улыбались так, как не улыбались за все время, проведенное в плену. Потому что курево для них было напоминанием о прежней жизни. О той замечательной довоенной поре, когда войны не было.

* * *

Когда суета с разгрузкой немного улеглась, а партизаны и десантники устроили небольшой перекус, комиссар Игнат Кузьмич Свекольников уселся у костра, разведенного между двумя штабелями бревен. Вокруг собрались бойцы — бывшие узники, партизаны и десантники.

— Расскажи, отец, — попросил командир пулеметчиков Панасюк, — как вы там, в лесу, живете? Воевать толково получается?

— Живем, — ответил Кузьмич, грея руки над огнем. — Не жалуемся. С едой, правда, трудно. Сухари, да каша. Мясо редко — когда корову зарежем или лошадь. А так — больше картошка, да и ту немцы выгребли почти всю за зиму из деревень.

— И где же берете еду? — поинтересовался Панасюк.

— Где найдем, — усмехнулся Кузьмич. — В лесу кое-какие тайники у нас были с осени спрятаны. А еще крестьяне подкидывают. Многие помогают. Верят в нас. Ждут, когда прогоним немцев.

— А бои серьезные у вас с немцами были? — спросил старшина.

— Были, — кивнул партизанский комиссар. — И много. Вон, недавно операцию провели на юхновско-вяземском большаке. Жабо приказал — и мы ударили. В одну морозную ночь. Уничтожили восемь грузовых машин и почти роту гитлеровцев. Технику сожгли. Трофеев взяли много тогда — автоматы, патроны, даже ящик с минными взрывателями.

— Так вы, оказывается, воюете в полную силу, — заметил Панасюк.

— Приходится. А еще был бой в Борисенках, — продолжил комиссар, поворачиваясь ко всем собравшимся. — Там немцы мельницу наладили. Награбленное у населения зерно решили перемолоть. Ну мы не позволили. Наши разведчики ночью пробрались в деревню, тихо сняли охрану. Бойцы — следом за разведкой. Но часовой успел пустить красную ракету. Немцы выскочили из домов. Бой длился не меньше часа. Утром насчитали на улицах под сотню трупов вражеских. А мельницу ту в бою сожгли.

— Да у вас, я смотрю, каждый день бой, — заметил комиссар Липшиц, который тоже подошел уже с повязкой на левом ухе.

— Почти, — согласился Кузьмич. — А как иначе? Немцы лезут. Хотят лес наш прочесать, очистить от «бандитов», как они нас называют. Но не получится. Лес у нас большой. А мы в нем каждый куст знаем, каждую тропинку.

— А где вы спите? — спросил Панасюк.

Партизан поведал:

— В землянках спим. Используем траншеи, перекрытые бревнами на манер блиндажей. Холодно, конечно, но спасаемся самодельными печками-буржуйками. Мы их сами навострились изготавливать из жести. Прогорают, правда быстро. А дрова тоже сами заготавливаем. Лес на дрова богатый. Тяжело, но ничего — терпим. Охотимся на зверье, да рыбу ловим на речках подо льдом, проруби проделывая.

— А с Большой землей связь есть? — спросил Кравченко.

— Есть, — кивнул Кузьмич. — Жабо наладил. Самолеты к нему на аэродром летают — «У-2», в основном. Грузы возят. Медикаменты, боеприпасы, газеты. Сводки Совинформбюро читаем. О положении на фронтах знаем.

— Выходит, не забыли про вас, — сказал кто-то.

— Не забыли, — твердо ответил комиссар партизанского отряда. — Потому и не сдаемся.

Когда разговор зашел о Жабо, Кузьмич оживился еще больше.

— Майор Жабо — это, братцы, голова! — сказал он, понизив голос почти до шепота, как будто боялся, что немцы подслушают. — Он у нас теперь главный. Полк организовал из партизанских отрядов. Две тысячи штыков, не меньше. Угру удерживает. И всех он учит дисциплине.

— А что, у ваших партизан раньше дисциплины не было? — спросил Смирнов, который, как особист, не мог пропустить такую тему мимо ушей.

— Была, но разная, все больше колхозная, не военная, — признал Кузьмич. — Кто как хотел, так и воевал. А Жабо сказал: «Хватит. Будем воевать по-военному. По уставу». И теперь у нас каждый день — построения, наряды, патрули. Ночью — дежурства. За самовольную отлучку — под трибунал. За мародерство — расстрел.

— Не забалуешь у вас, — заметил комиссар Липшиц.

— А как иначе? — Кузьмич развел руками. — Мы же не бандиты, не уголовники. Мы — партизаны. А Жабо хочет создать из нас регулярные войска в тылу врага. И потому мы должны соответствовать. Жабо говорит: «Если каждый будет делать, что захочет, толку от наших действий будет мало. А если будем дисциплинированными с единым командованием, то обязательно победим немцев».

— И что, все согласились с такой постановкой вопроса? — спросил Липшиц.

— Почти все. Были, конечно, такие, что не согласны. Вот Кириллов, например, бывший командир нашего отряда. Так в Москву его отозвали. Говорят, что там арестовали. Точно не знаю. А остальных, что хотели вольницы, Жабо быстро угомонил — или в штрафную роту, или к стенке. Теперь у