Безродный - Шурик Сливкин

Лёха кивнул. Опустил глаза в кашу.

Кирилл доел, поднялся, понёс поднос к стойке. На полпути — перехватил движение справа. Двое в чёрных мундирах, черновские, — шли параллельным курсом, не смотрели, но шли рядом, синхронно, как конвоиры.

Один — Дёмин. Тот самый. Нос — с пластырем, под глазом — жёлто-зелёное, не от вчерашнего боя, от позавчерашней столовой. Кирилл поставил поднос. Дёмин поставил свой. Их локти почти соприкоснулись.

Дёмин не посмотрел. Но его Ядро дёрнулось — резко, испуганно, как мышь, учуявшая кота.

Боится. Хорошо? Плохо? Не знаю. Знаю, что вчера он подставлял девочке подножку. Сегодня — прячет глаза. Мир не изменился, просто Дёмин узнал, что в нём есть кто-то, кто бьёт в ответ.

Первая лекция — отменена. Вместо неё — объявление на доске у входа в учебный корпус, от руки, почерк секретаря:

«Курсанту Безродному К. — явиться к куратору Корнееву В.Д. Кабинет 307. 09:00. Без опозданий.»

Слово «без опозданий» — подчёркнуто дважды. Секретарь, видимо, знала Корнеева.

Кабинет 307 — третий этаж учебного корпуса, дверь без таблички. Просто дверь. Корнеев не нуждался в табличках — все, кому нужно было его найти, знали где.

Кирилл постучал. Тишина. Подождал три секунды. Открыл.

Кабинет — маленький, тесный, заваленный книгами. Стол, стул, кресло, окно с видом на полигон. На подоконнике — пустая чашка и кактус. Кактус выглядел так, будто его забыли полить лет пять назад, но он выжил из упрямства. Родственная душа.

Корнеев стоял у окна. Спиной. Руки за спиной — левая сжимает правое запястье. Поза человека, который думал долго и не пришёл ни к чему хорошему.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Кирилл закрыл. Сел в кресло. Кресло скрипнуло, продавленное, с протёртыми подлокотниками. В нём до него сидели сотни курсантов. Может — его отец. Двадцать три года назад.

Корнеев повернулся.

Лицо — то же, каменное, с бороздами шрамов. Но глаза — другие. Серые, плоские, без той дзенской отстранённости, которая была на занятиях. Сейчас в них стояло что-то тяжёлое и конкретное. Усталость. Не физическая — та, которая копится годами, слоями, как ил на дне.

— Поздравляю с победой, — сказал он. Голос — сухой, как наждак. — Двенадцать секунд. Эффектно.

— Спасибо.

— Это был не комплимент. — Корнеев сел за стол. Положил перед собой папку — тонкую, казённую, с гербом Академии. — Это было предупреждение.

Он открыл папку. Внутри — два листа.

— Первый. Жалоба рода Черновых, дополнение к рег. номеру 447-Д. Цитирую: «Курсант Безродный продемонстрировал боевые навыки, несовместимые с заявленным рангом Искра и отсутствием родовой принадлежности. Требуем полную проверку происхождения, включая генетический анализ и глубокое сканирование Ядра. Основание — подозрение в фальсификации документов при поступлении.»

Кирилл не двигался. Внутренне — тоже. Стена. Камень. Ничего.

— Второй, — Корнеев перевернул лист. — Распоряжение Канцелярии Особых Дел. Полковник Рысин назначен ответственным за плановую инспекцию Академии. Предмет инспекции — «аномальные Ядра среди курсантов первого курса». Срок — бессрочный.

Бессрочный. Не «до конца недели». Не «до результата». Бессрочный. Он остаётся, пока не найдёт то, что ищет.

— Рысин — здесь из-за меня, — сказал Кирилл. Не вопрос.

— Рысин здесь из-за всплеска, — ответил Корнеев. — В ночь неофициальной проверки на полигоне Канцелярия зафиксировала кратковременный выброс неклассифицированной энергии в районе Академии. Неизвестная сигнатура. Этого хватило, чтобы прислать инспектора.

— А дуэль?

— Дуэль дала ему повод остаться. — Корнеев посмотрел на Кирилла поверх папки. — Жалобу Черновых я заблокировал. Юридически — стипендиат не обязан проходить генетический анализ, это нарушение закона о персональных данных. Рысин это знает. Черновы — тоже. Но они подают жалобу не для того, чтобы её удовлетворили. Они подают, чтобы создать прецедент. Чтобы следующая жалоба — более точная, более обоснованная — легла на подготовленную почву.

Слой за слоем. Жалоба за жалобой. Не лобовая атака — осада. Черновы осаждают крепости, как строят дома: фундамент, стены, крыша. Терпеливо.

— Что мне делать? — спросил Кирилл.

Корнеев молчал. Долго — пять секунд, десять. В тишине кабинета было слышно, как за окном ветер шевелит листья.

— Быть тем, за кого себя выдаёшь, — сказал он наконец. — Пламя. Обычное, стабильное, объяснимое. Никаких выбросов, никаких аномалий, никаких… — он помедлил, — стоек, которым не учат в приютских кружках самообороны.

— А Рысин?

— Рысин будет наблюдать. Провоцировать. Искать повод для принудительного сканирования. Ты — не дашь ему этот повод.

Кирилл кивнул. Встал.

— Безродный.

Остановился.

Корнеев смотрел на него — и в серых глазах, за камнем и усталостью, мелькнуло что-то, чего Кирилл видел там ровно один раз. Вчера, в зале Совета, когда куратор давал согласие на дуэль.

— Следующий раз, — сказал Корнеев, — закрыть не смогу. У меня хватает влияния, чтобы блокировать жалобы и гасить мелкие пожары. Но если Рысин получит доказательство — любое, даже косвенное, — я не смогу встать между тобой и Канцелярией. Никто не сможет. Понимаешь?

Понимаю. Ты прикрываешь меня — как прикрывал его. Моего отца. Двадцать три года назад. И не смог.

— Понимаю, мастер.

— Свободен.

Кирилл вышел. Закрыл дверь. Постоял в коридоре, глядя на стену напротив — белую, с трещиной в штукатурке, похожей на реку на карте.

Следующий раз закрыть не смогу.

В его голосе не было угрозы. Была — констатация. Сухая, как медицинский диагноз. «Если упадёте ещё раз — кость не срастётся.»

День прошёл — длинный, тягучий, как жвачка на подошве. Лекции. Занятия. Обед. Ещё лекции. Кирилл сидел, слушал, конспектировал, делал всё, что делают обычные первокурсники, и чувствовал — под кожей, в затылке, между лопатками — чужое внимание. Не Ядро, не сканирование. Просто — взгляды. Десятки. Весь день.

Не только курсанты. Преподаватели — тоже. Мастер Игнатова задержала на нём глаза на три секунды дольше обычного. Профессор Белозёрский — сухой старик с монотонным голосом — вызвал к доске отвечать про хронологию Войны Пяти Родов и смотрел так, будто ждал, что Кирилл скажет что-то не то.

Кирилл сказал всё то. Даты, имена, «мятеж Громовых», «подавление объединёнными силами». Стандартная версия, слово в слово из учебника. Белозёрский кивнул, отпустил.

Мятеж. Они называют это мятежом. Двадцать три человека — мужчины, женщины, дети, — уничтоженные за одну ночь. Род, стёртый с карты. Мятеж.

Мышца не дёрнулась. Лицо не дрогнуло. Стена — на месте.

Семнадцать лет тренировки. Пользуйтесь.

Рысина он не видел. Весь день — ни разу. Ни в коридорах, ни в столовой, ни на полигоне. Ядро — тоже не засёк. Либо полковник умел маскироваться не хуже Кирилла, либо работал в других частях Академии, либо —