Безродный - Шурик Сливкин

Кирилл открыл рот.

Закрыл.

Звук.

Лёгкий, на грани слышимости. Обычный человек не уловил бы. Кирилл — уловил. Не ушами — Ядром.

Шаги. За дверью. В коридоре.

Два человека. Два Ядра — подавленные, сжатые, тусклые. Намеренно приглушённые, как фонарики, прикрытые ладонью. Но даже сквозь маскировку — плотность. Оба — выше Пламени. Значительно выше.

Кирилл поднял руку. Палец к губам.

Лера замерла. Мгновенно, без вопросов — тело среагировало раньше рассудка, тренировка, инстинкт, ледовская дисциплина. Глаза — широко раскрытые, неподвижные, направлены на дверь.

Шаги замедлились.

У комнаты 412.

Остановились.

Тишина. Густая, вязкая. Кирилл слышал — или казалось, что слышал — дыхание за дверью. Ровное, неторопливое. Профессиональное.

Стоят. Слушают.

Кирилл считал секунды. Одна. Три. Пять. Семь.

Лера — неподвижная, как статуя, руки прижаты к бокам, Ядро свёрнуто в точку, почти невидимое. Она умеет. Прячется не хуже него — только по другим причинам.

Десять секунд. Двенадцать.

Шаги. Снова. Медленные, тяжёлые. Мимо двери. Дальше по коридору. Тише. Тише. Лестница.

Ушли.

Кирилл выдохнул. Не шумно — одним движением диафрагмы, контролируемым, беззвучным.

Лера посмотрела на него. В её глазах — уже не голод. Расчёт. Холодный, острый, как лезвие её собственного льда.

— Двое, — сказала она одними губами. — Оба — выше Пламени. Подавленные Ядра. Канцелярия.

Кирилл кивнул.

— Они слушали.

Кивок.

— Услышали?

— Нет, — сказал Кирилл. — Мы не успели ничего сказать.

— Значит — придут снова.

Тишина. Лампа гудела. За окном — фонарь, контейнеры, ночь.

Лера смотрела на него — и Кирилл видел, как за её глазами щёлкают шестерёнки. Просчитывает. Варианты, риски, вероятности. Ледовская машина, которая никогда не останавливается.

— Я узнаю, зачем Рысин здесь, — сказала она. Тихо, ровно, как клятву. — Через отца. Дам тебе знать. Но когда дам — ты ответишь на мой вопрос.

Она шагнула к двери. Остановилась. Полуоборот — профиль, серебристые крапинки в глазах, тонкая линия челюсти.

— Громов — это не совпадение, — сказала она. — Я и так знаю. Мне нужно услышать это от тебя. Потому что — если я права — то всё, что происходит в этой Академии, значит совсем не то, что написано в учебниках.

Она открыла дверь. Проверила коридор — быстро, профессионально, как человек, который привык проверять. Пусто. Вышла. Дверь закрылась.

Кирилл стоял в центре комнаты три на четыре.

Фонарь за окном мигнул — раз, два — и разгорелся ровно.

Рысин ставит наблюдение. Черновы строят осаду. Лера торгуется за правду. Корнеев предупреждает, что стена — последняя. Аноним молчит. Где-то в медблоке Артём лежит с ушибом печени и думает свою черновскую думу. А двое с подавленными Ядрами ходят по коридорам общежития и слушают, что говорят за закрытыми дверями.

Кирилл подошёл к столу. Записка Артёма. Взял, перечитал.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно — почему.»

Поднёс к лампе. Крупный почерк, уверенные росчерки. Бумага — хорошая, плотная, не казённая. Личная. Артём носит с собой блокнот, как его отец. Родовая привычка, как тройки ударов и провал слева.

Кирилл положил записку обратно.

Потом — достал из-за пояса фотографию. Ту самую. Из шкафа 9. Корнеев — молодой, без седины. Отец — высокий, светлоглазый, с улыбкой, которая больше не существует. На обороте — торопливый почерк:

«Он знает про мальчика. Беги.»

Два документа на столе. Записка Артёма и фотография отца. Настоящее и прошлое. Чернов-младший и Громов-старший. Охотник и добыча, только роли распределяются заново с каждым поколением.

Кирилл убрал фотографию. Лёг. Закрыл глаза.

Завтра — Лера свяжется с отцом. Завтра — Рысин продолжит инспекцию. Завтра — двести курсантов продолжат обсуждать двенадцать секунд, которые изменили всё.

А сегодня — двое людей Канцелярии стояли за его дверью и слушали тишину.

Пока — тишину.

Вопрос: сколько тишины осталось?

Глава 10: Три карты

Библиотека. Восемь утра. Третий этаж, дальний стол у витражного окна — их стол, тот, за которым Лера обычно раскладывала свои тома и конспекты.

Сегодня — ни томов, ни конспектов. Только Лера — бело-синяя, волосы убраны, руки на столе, пальцы сцеплены. И пустое место напротив.

Кирилл сел. Положил сумку на пол. Посмотрел на Леру.

Она — на него.

Между ними — стол, два метра дубового дерева, и вопрос, который она задала вчера и на который он не ответил.

— Здесь безопасно? — спросил Кирилл.

— Безопаснее, чем в комнате, мимо которой ходят люди Канцелярии. Библиотека — зона академического иммунитета. Прослушка запрещена уставом. Рысин может нарушить — но не в первую неделю. Слишком рано. Слишком заметно.

Кирилл кивнул. Огляделся — привычка, паранойя, необходимость. Ближайший студент — в двадцати метрах, второкурсник с земляным Ядром, уткнулся в учебник, наушники. Библиотекарша — за стойкой, далеко, стучит по клавишам.

— Громов, — сказал Кирилл.

Лера не шевельнулась. Ни один мускул. Только зрачки — чуть сузились, на долю миллиметра, как объектив камеры, который наводит резкость.

— Громов — моя настоящая фамилия, — продолжил он. Голос — ровный, негромкий, на двоих. — Я не знал этого до четырнадцати лет. Документы в приюте — поддельные, «Безродный» — казённая фамилия для сирот без бумаг. В четырнадцать я взломал базу данных фонда опеки. Нашёл запись о своём поступлении в приют — без имени матери, без имени отца, только пометка: «ребёнок передан анонимно, возраст — ориентировочно 8 месяцев, дата передачи — март 2007 года».

Лера слушала. Не перебивала. Не кивала. Слушала — как слушают музыку, которую давно ждали.

— Дальше — след. Единственный. Медицинская карта с записью о группе крови. Редкая, четвёртая отрицательная. Я пробил её через открытые базы — совпадение нашлось в архиве Академии. Курсант Громов Егор Александрович, выпуск 2005 года. Та же группа. Та же резус-принадлежность.

Полуправда. Красивая, стройная, проверяемая — и полностью ложная в главном. Никакой базы он не взламывал. Он знал, кто он, с первого вдоха в этом теле — помнил прошлую жизнь, помнил смерть, помнил всё. Но память перерождённого Столпа — это не та карта, которую кладут на стол перед Ледовской.

— Остальное, — сказал Кирилл, — ты видела сама. Папка в шкафу 9. Фотография. Характеристика рукой Корнеева.

Лера молчала. Пять секунд. Десять. Кирилл считал — привычка. На двенадцатой секунде она заговорила:

— Ты узнал в четырнадцать. Три года назад. И три года — молчал.

— Да.

— Почему?

— Потому что Громовых уничтожили. Каждого. Двадцать три человека — мужчины, женщины, дети. За одну ночь. Род, у которого была сила, которую кто-то счёл слишком опасной. Если я