Безродный - Шурик Сливкин

Они работали сорок минут. Без Ядра, без зрителей, без мундиров. Два семнадцатилетних парня на крыше, в темноте, под безвёздным небом. Данила отрабатывал комбинации — медленно, по элементам, как учат новичков, хотя новичком не был. Кирилл поправлял: стойку, положение локтей, угол разворота.

Странно. В прошлой жизни он тренировал бойцов — десятки, сотни. Ранг Столп давал право брать учеников. Но это было — другое. Это было — обязанность, долг, система. Там он был мастером, они — подчинёнными. Здесь — два парня на крыше, один из которых тяжелее на двадцать кило и может поджечь здание щелчком пальцев, а второй — притворяется слабее, чем есть.

И почему-то — это было лучше. Настоящее. Без рангов, без иерархии, без «мастер сказал — ученик сделал». Просто — один учит другого, потому что может. А другой — учится, потому что хочет.

— Перекур, — сказал Данила, плюхнувшись на бортик. Ноги свесил за край — пять этажей вниз, внизу — кусты, скамейки, гравийная дорожка. — Не кури, — добавил он, заметив взгляд Кирилла. — Просто слово такое.

Кирилл сел рядом. Москва дышала внизу — огни, шум, далёкий вой сирены.

— Спасибо, — сказал Данила. Не сразу — после паузы, будто выдавливал слово из себя по буквам. Волковы не говорят «спасибо» легко. Это у них — как признание поражения, только хуже.

— За что?

— За плечо. Десять лет — и никто не сказал. Ни один инструктор, ни один спарринг-партнёр. Или не видели, или не хотели говорить.

— Или боялись. Ты — наследник Волковых. Не каждый рискнёт сказать наследнику, что он делает что-то неправильно.

Данила хмыкнул. Невесело.

— Да. Наверное.

Тишина. Ветер. Огни.

— Кирилл.

Первый раз. Не «безродный», не «Безродный», не «эй, худи». По имени. Кирилл.

— Да?

Данила смотрел на Москву. Лицо — другое, чем обычно. Без огня, без бравады, без волковского «я тут главный». Усталое. Молодое.

— Мой отец приезжает, — сказал он. — На следующей неделе.

— Игорь Волков.

— Да. Глава рода. Ранг Столп. — Данила сжал и разжал кулак — привычка, нервная. — Он хочет посмотреть на тебя.

Кирилл не двинулся. Внутри — да. Снаружи — нет.

— На меня?

— На «безродного, который уложил Чернова за двенадцать секунд». Его слова. — Данила повернул голову. — Ты не понимаешь, Кирилл. Мой отец не «приезжает посмотреть». Мой отец — Столп. Когда Столп смотрит — он видит всё. Каждый слой Ядра, каждую скрытую технику, каждую ложь, которую ты нацепил, как мундир.

Пауза.

— Рысин — полковник. Буря, может, пороговый Гром. Его можно обмануть — артефактом, маскировкой, подменой. Мой отец — Столп. Его обмануть нельзя.

Ветер дунул сильнее — холодный, октябрьский, хотя на календаре ещё сентябрь. Кирилл сидел на бортике, ноги над пятиэтажной пустотой, и чувствовал, как внутри — глубоко, под рёбрами, в точке, где Ядро сворачивалось в тугой узел, — что-то натянулось.

Столп.

Человек того же ранга, которого он достиг в прошлой жизни, — но в этом теле, в этом мире, с Ядром, сжатым до Пламени и трещащим по швам.

Столп будет смотреть на него. Через неделю. Лично. Вблизи.

— Это плохо, — сказал Данила. Тихо, без волковского напора. Просто — факт. — Ты не понимаешь, насколько это плохо.

Кирилл смотрел на Москву. Огни расплывались в ночном воздухе, будто город таял.

Понимаю, Данила. Лучше, чем ты думаешь.

Глава 11: Волчья кровь

Всю неделю после разговора на крыше Кирилл ждал. Тренировался, сидел на лекциях, держал маску «обычного Пламени», но внутренне был натянут, как струна. И вот… Время вышло.

Он почувствовал Волкова-старшего за минуту до того, как увидел.

Кирилл сидел на лекции Игнатовой — стихийные резонансы в закрытых пространствах, тема скучная, голос мерный, — и вдруг Ядро дёрнулось. Непроизвольно, как зрачок, реагирующий на свет. Что-то огромное, раскалённое, тяжёлое вошло в периметр Академии — и мир вокруг изменился. Не метафорически. Физически. Температура в аудитории поднялась на два градуса за десять секунд. Стакан воды на столе Игнатовой пошёл мелкими пузырьками, как будто начал закипать.

Игнатова оборвала лекцию. Посмотрела в окно. Её обожжённая шея дёрнулась — еле заметно, но Кирилл поймал.

— Продолжим завтра, — сказала она. — Свободны.

Двадцать курсантов зашевелились, загалдели, полезли из-за столов. Кирилл остался сидеть. Закрыл глаза. Потянул щуп — осторожно, кончиком, как хирург трогает рану.

Ядро. На входе в центральный корпус. Огненное — нет, не огненное. Огонь — это Данила: горячий, яркий, с всполохами и перепадами. Это — другое. Не огонь, а жар. Ровный, чудовищный, постоянный. Как ядро планеты. Как магма под коркой — ни один язык пламени наружу, но ты знаешь, что под тонким слоем камня — океан расплавленного железа.

Столп.

Кирилл открыл глаза.

В прошлой жизни он сам был Столпом. Знал, как ощущается эта плотность изнутри — ровное гудение в каждой клетке, чувство, что мир вокруг — тонкий, хрупкий, бумажный, и если нажать чуть сильнее — порвётся. Знал, как Столпы воспринимают окружающих: мелкие огоньки, мотыльки, пыль в луче света. Не из высокомерия — из масштаба. Трудно разглядеть муравья, когда ты — гора.

Но одно дело — быть Столпом. Другое — стоять перед Столпом, когда твоё Ядро сжато до Пламени и трещит по швам.

Данила. Где Данила?

Кирилл нашёл его щупом — красная точка, горячая, знакомая. Первый этаж центрального корпуса. Рядом с отцом. Две огненных точки — только одна была костром, а вторая — Солнцем.

И Данилин костёр горел иначе. Тише. Ровнее. Сжался.

Сын рядом с отцом. Костёр рядом с Солнцем. Неудивительно, что сжался.

Кирилл узнал о «неформальной встрече» через полчаса. Объявление на доске — почерк не секретаря, а кого-то из административных: «Курсантам первого курса — явиться в зал 104 к 14:00. Встреча с представителем рода Волковых. Присутствие обязательно.»

«Представитель рода Волковых». Игорь Волков, глава рода, один из пяти Столпов Империи, человек, чей голос на Совете Родов весит больше, чем голоса трёх малых родов вместе. «Представитель».

Скромность — тоже оружие. Когда ты — Столп, можно позволить себе быть «представителем». Все и так знают.

В столовой — Лёха. Бледный, очки криво. Сел напротив, поставил поднос, не притронулся.

— Ты чувствуешь? — спросил он шёпотом. — Жар. Вот этот жар, как от батареи, только — отовсюду.

— Чувствую.

— Это Волков-старший?

— Да.

— И он хочет… тебя…

— Посмотреть. Только посмотреть.

— «Только посмотреть», — повторил Лёха. Голос — тонкий, нервный. — Когда на тебя «только смотрит» человек, который может расплавить здание щелчком пальцев…

— Лёх. Ешь кашу.

— Не могу. Каша закипает.

Кирилл посмотрел на его тарелку. Каша — обычная, тёплая. Не закипала.