Безродный - Шурик Сливкин

Тишина.

Не та тишина, что была весь зал — фоновая, придавленная. Другая. Острая. Двадцать пять голов повернулись — к нему, к Волкову-старшему, и обратно, как зрители на теннисном матче.

Игорь Волков не шевельнулся. Сидел — нога на ногу, руки на подлокотниках. Жёлтые глаза — на Кирилле. Не четыре секунды на этот раз. Дольше.

Пять. Шесть. Семь.

Жар в зале поднялся ещё на градус. Не намеренно — непроизвольно. Ядро Столпа реагировало на что-то, что видели только эти жёлтые глаза.

— Кинетика, — повторил Волков. Голос — тот же, ровный, негромкий. — Без стихийной принадлежности?

— Нет, господин Волков. Чистая кинетика Ядра. Поздний всплеск.

— Поздний. — Волков чуть наклонил голову. Волчий жест — не подчинение, а интерес. Так волк наклоняет голову, разглядывая что-то незнакомое, прежде чем решить: добыча или угроза. — Ваши родители?

— Неизвестны. Воспитывался в государственном учреждении.

— Учреждение — какое?

— Приют номер семнадцать, Капотня.

— Капотня, — повторил Волков. Не с презрением — с чем-то, похожим на удивление. Тонким, еле заметным, как трещина в фарфоре. — И при этом — верхнее Пламя. Достаточное, чтобы уложить наследника Черновых за двенадцать секунд.

Не вопрос. Констатация. Как Лера — только тяжелее.

— Повезло с генетикой, — сказал Кирилл.

Волков-старший смотрел на него. Секунда. Две. Три.

Потом — усмехнулся.

Не улыбнулся — усмехнулся. Одной стороной рта, без участия глаз. Усмешка человека, который слышит ложь и не считает нужным это скрывать. Но и разоблачать — не считает нужным. Пока.

— Повезло, — согласился он. — Бывает.

И перешёл к следующему.

Кирилл сидел — руки на коленях, лицо спокойное — и чувствовал, как между лопаток, точно по позвоночнику, медленно стекает капля пота. Одна. Первая за весь день.

Столп. Семь секунд. И он — не поверил. Ни единому моему слову. Но — отступил. Не потому что убедился. Потому что решил: не здесь. Не сейчас. Не при двадцати пяти свидетелях.

Волковы не штурмуют. Они — загоняют. Терпеливо, кругами, сужая пространство, пока добыче некуда бежать.

Черновы — осаждают. Волковы — охотятся.

Разница — принципиальная.

Встреча длилась сорок минут. Волков-старший задал каждому по два-три вопроса — формальных, необязательных. «Чем занимаетесь помимо учёбы?» «Какой факультет выбираете?» «Цели на Зимний Турнир?» Светская беседа. Мягкие лапы, убранные когти.

Но Кирилл следил не за вопросами — за глазами. Жёлтые зрачки — как стрелки компаса, медленно вращались по залу, фиксировали, возвращались. Три точки, к которым они возвращались чаще всего.

Кирилл. Лера. Данила.

На Кирилле — с тем прищуром, который не удавалось расшифровать. Интерес? Подозрение? Признание? Всё сразу?

На Лере — с уважением. Холодным, дистанцированным, как у полководца, который оценивает чужую армию. «Ледовские вырастили хороший клинок», — читалось в этом взгляде. — «Посмотрим, в чьих руках он окажется».

На Даниле — ничего. Пустой взгляд. Не презрение, не разочарование — отсутствие. Волков-старший смотрел на сына так, как смотрят на мебель. Стул стоит, стул выполняет функцию. Зачем на него смотреть?

И Данила — чувствовал. Кирилл видел это — по напряжённой спине, по белым костяшкам, по жилке на виске, которая пульсировала неровно, рвано, как сбоящий механизм. Данила сидел в первом ряду, в метре от отца, и был для него невидим.

Восемнадцать лет. Восемнадцать лет рядом с человеком, для которого ты — стул.

Встреча закончилась. Волков-старший встал — одним движением, без усилия, как поднимается столб пламени. Кивнул Корнееву — коротко, сухо. Корнеев кивнул в ответ. Два кивка, в которых уместилось больше, чем в сорока минутах светской беседы.

Курсанты потянулись к выходу. Кирилл — в потоке, не первый, не последний. Обычный, серый, незаметный. Прошёл мимо Данилы — тот стоял у кресла отца, руки по швам, взгляд — в пол.

Не подошёл. Не кивнул. При отце — нельзя. Любое внимание, любой жест в сторону «безродного» будет замечен, интерпретирован, наказан.

Данила знает. Я знаю, что Данила знает. Так что — мимо. Молча.

Кирилл вышел в коридор. Свернул к лестнице. И — остановился.

Потому что кабинет 307 — кабинет Корнеева — был через стену от зала 104. Через стену, которая гасила звук для обычного слуха. Но не для Ядра, усиленного до чувствительности Бури.

Кирилл прижался спиной к стене. Закрыл глаза. Ядро — импульс, тонкий, направленный. Не сканирование — усиление слуха. Техника из прошлой жизни, мастер Ро называл её «ухо мыши»: сфокусировать Ядро в слуховых нервах, отфильтровать шум, вытянуть один голос из десятка. Ранг — Буря, минимум.

Риск — да. Если кто-то рядом почувствует всплеск — вопросы. Но коридор пуст, курсанты ушли, Корнеев — в зале.

Кирилл потянулся.

Стена стала тонкой, как бумага. Звуки хлынули — шум вентиляции, далёкие шаги, гул труб. И — голоса. Два.

Первый — Волков-старший. Низкий, ровный, с тем густым гудением, которое Столпы не могут убрать из голоса, — собственное Ядро резонирует с голосовыми связками, добавляет обертон.

Второй — Данила. Тише, выше, с рваным ритмом. Нервничает.

— …в целом — приемлемый набор, — говорил Волков-старший. — Ледовская — сильная. Златова — скрытная, надо присмотреться. Черновские — слабее, чем в прошлом году. После того, как их мальчишку уложили на арене — репутация просела.

— Артём сам нарвался, — голос Данилы. Тихий, но — с нажимом. Маленький нажим, едва заметный. Но — был.

— Мне неинтересно, кто нарвался. — Волков-старший. Без раздражения, без повышения тона. Просто — отсечение. Как нож по верёвке. — Мне интересно другое. Этот безродный. Безродный Кирилл.

Пауза. Кирилл не дышал. Буквально — задержал дыхание, чтобы ни один звук не помешал.

— Я изучил запись его боя с Черновым, — продолжил Волков. — Дважды. — Ещё пауза. — Одиннадцать секунд он уклонялся. Девять атак — три тройки. Ни одного ответного удара. А потом — один. Точно в провал. Печень. Нокаут.

— Он — хороший боец, — сказал Данила.

— Он — не «хороший боец», — голос Волкова стал тяжелее. Не громче — тяжелее, как будто каждое слово набрало вес. — Хороший боец побеждает силой или скоростью. Этот мальчик — прочитал Чернова. За одиннадцать секунд вычленил паттерн, нашёл слепое пятно и использовал. Это — не Пламя. Пламя не умеет так.

Тишина. Три секунды.

— Но главное — не бой, — продолжил Волков. — Главное — как он сидел в зале. Двадцать пять курсантов. Двадцать четыре из них потели, дрожали, прятали глаза. Нормальная реакция на давление Столпа. Физиология, рефлексы, инстинкт.

Пауза.

— Он — не потел. Пульс — ровный. Зрачки — стабильные. Руки — расслаблены. Когда я смотрел на него — семь секунд — он выдержал мой взгляд. Спокойно. Без усилия. Без той натужности, которая бывает у людей,