Безродный - Шурик Сливкин

Ещё пауза. Длиннее.

— Есть только два типа людей, которые не боятся Столпа. Другие Столпы. И те, кто уже стоял перед Столпом раньше — и выжил. Этот мальчик — не Столп. Но он — точно не Пламя из Капотни.

Кирилл стоял у стены и слушал, как человек, которого он видел двадцать минут назад, разбирал его на атомы. Спокойно, методично, без злобы. Как часовщик разбирает механизм — шестерёнка за шестерёнкой.

Данила заговорил:

— Отец. Он — мой друг.

Тишина. Тяжёлая. Даже через стену Кирилл почувствовал, как температура в зале прыгнула. Вверх. Резко.

— Друг, — повторил Волков-старший. Слово — как камень, брошенный в воду. Гулкий всплеск, круги. — У Волковых нет друзей, Данила. У Волковых есть союзники и враги. Друзья — роскошь для тех, у кого нечего терять. У тебя — род. Имя. Кровь. Это — не твоё. Это — доверено тебе. Временно. Пока я жив — временно.

— Я знаю.

— Не знаешь. Если бы знал — не тренировался бы по ночам с безродным на крыше южного корпуса.

Кирилл на секунду перестал дышать.

Он знает. Про крышу. Про тренировки. Откуда? Охрана? Свита Данилы? Или — Столп видит то, что обычные глаза не видят?

— Ты думаешь, я не контролирую, что делает мой наследник? — голос Волкова. Мягкий. Страшнее, чем крик. — Ты думаешь, я приехал «посмотреть на первокурсников»? Я приехал, потому что мне доложили: мой сын водится с безродным. Публично. На арене, в столовой, на Совете. Выступает свидетелем в его защиту. Тренируется с ним. По ночам. Тайно.

Молчание. Длинное, как коридор.

— Я тебе скажу, кто такой этот мальчик, — продолжил Волков. — Я не знаю его настоящего имени. Не знаю, откуда он. Но я знаю — он опасен. Не потому что силён — потому что прячется. Люди прячутся, когда им есть что скрывать. А люди, которые прячут силу в Имперской Академии — под носом у Канцелярии, под носом у Корнеева, под носом у меня, — прячут не оценку по физкультуре. Они прячут что-то, за что убивают.

Пауза.

— Ты прекратишь с ним общаться. Сегодня.

— Нет.

Одно слово. Тихое, но — слово. Данила Волков сказал «нет» Столпу, главе рода, своему отцу. Одно слово, которое в мире Волковых весит больше, чем сто «да».

Тишина.

Температура в зале прыгнула ещё раз. Кирилл почувствовал — через стену, через бетон, через руны — волну жара. Не тепла, а жара. Такого, от которого плавится воск и трескается стекло. Ядро Столпа — разгневанное, расфокусированное, на долю секунды потерявшее контроль.

— Что? — голос Волкова. Первый раз — с интонацией. Не гнев. Удивление. Волков-старший — удивлён. Его сын, его наследник, его стул — заговорил.

— Нет, — повторил Данила. Голос дрожал. Но — держался. — Он — мой друг. Первый человек в этой Академии, который говорит мне правду. Не потому что я — Волков. Не потому что боится. Потому что — хочет. Ты… — Данила запнулся. — Ты не знаешь, каково это. Когда все вокруг — «да, Данила Сергеевич, конечно, Данила Сергеевич». Когда ни один инструктор за десять лет не сказал, что я поднимаю плечо перед ударом. Ни один. Потому что боялись.

— Поднимаешь плечо, — повторил Волков. Голос — изменился. Не мягче, не жёстче. Другой. Кирилл не мог определить оттенок — через стену, через Ядро, через фильтры. Что-то, чего он не ожидал.

— Да. Перед правым прямым — правое плечо вверх на три пальца. Безродный заметил. На первой тренировке. За четыре минуты. И сказал. Просто — сказал. Без «извините, ваша светлость» и без «может, вам виднее».

Тишина. Долгая. Десять секунд. Пятнадцать.

— Ты — мой сын, — сказал Волков-старший. Голос — ровный, без обертонов Ядра. Просто — голос. — И ты — наследник. Я не прошу тебя быть послушным. Я прошу тебя быть умным. Этот мальчик прячет силу. Канцелярия — ищет. Если ты рядом с ним, когда его найдут, — ты попадёшь под удар. Не я, не род — ты. Лично.

— Я знаю.

— И всё равно — нет?

— Всё равно — нет.

Тишина. Последняя, самая тяжёлая.

— Это — не та храбрость, которой я тебя учил.

Потом — звук. Короткий, глухой, как удар грома в закрытой комнате. Не физический — Ядерный. Волна давления, сжатая, направленная, точечная. Столп — на Пламя. Отец — на сына.

Не удар кулаком. Хуже. Удар Ядром — по Ядру. Как ладонь по свече: не гасит, но сбивает пламя, сжимает, давит, заставляет мерцать и корчиться.

Данила — Кирилл услышал через стену — захрипел. Не вскрикнул, не застонал — захрипел, коротко, сдавленно, как человек, которому наступили на грудь. И замолчал.

Шаги. Тяжёлые, ровные. Волков-старший шёл к двери. Открыл. Вышел в коридор — на другом конце, далеко от Кирилла, — и ушёл. Шаги по лестнице. Вниз. Тише. Тише.

Жар уходил, как отлив. Медленно, неохотно, оставляя после себя духоту и запах горячего металла.

Кирилл стоял у стены.

Руки — вдоль тела. Кулаки — сжаты. Костяшки — белые.

Он ударил его. Ядром. Собственного сына. За слово «нет».

Внутри — под стеной, под камнем, под семнадцатью годами контроля — что-то поднялось. Горячее, тёмное, с фиолетовым привкусом. Не злость — ярость. Та, которая не кричит, не бьёт, не взрывается. Та, которая сжимается в точку, раскаляется добела и ждёт. Терпеливо. Как Черновы. Как Волковы. Как Громовы — если верить тому, что от них осталось.

Кирилл разжал кулаки. Посчитал до десяти. До двадцати. Дыхание — квадратное. Вдох — четыре. Задержка — четыре. Выдох — четыре.

Фиолетовый — ушёл. Стена — на месте.

Ты — Столп, Волков. И ты ударил сына за то, что он впервые в жизни выбрал сам.

Я это запомню.

23:47. Стук в дверь.

Кирилл не спал — лежал на кровати, смотрел в потолок, перебирал в голове события дня. Разговор через стену. Жёлтые глаза. «Этот мальчик опасен — не потому что силён, а потому что прячется.» Звук удара Ядром. Хрип.

Прощупал. Ядро за дверью — красное, горячее, знакомое. Но — тусклое. Тусклее обычного. Как костёр, который придавили мокрым одеялом.

Данила.

Кирилл открыл дверь.

Данила стоял в коридоре. Без мундира — футболка, та самая, с крыши. Спортивные штаны. Кроссовки на босу ногу. Лицо — красное, но не от огня, не от тренировки. Другое красное. Красное человека, который плакал и не хочет, чтобы это видели.

Руки. Костяшки — разбиты. Обе. Свежая кровь, содранная кожа, припухшие суставы. Бил стену.