Безродный - Шурик Сливкин

— Зайди, — сказал Кирилл.

Данила вошёл. Сел на стул — тяжело, как мешок, который уронили. Положил руки на колени — костяшками вверх. Кровь капала на штаны. Мелкие тёмные пятна.

Кирилл достал из шкафа аптечку — казённую, скудную, бинт и перекись. Сел напротив. Взял правую руку Данилы — тот не сопротивлялся, не отдёрнул, просто — дал. Тяжёлая, горячая рука с мозолями от меча и ожоговыми шрамами.

Перекись зашипела на содранной коже. Данила не дёрнулся. Смотрел в стену.

Кирилл бинтовал молча. Правую. Левую. Аккуратно, плотно — тоже из прошлой жизни, тоже от мастера Ро. «Боец, который не умеет лечить себя, — мёртвый боец.»

— Отец запретил мне с тобой общаться, — сказал Данила. Голос — глухой, севший, как после долгого крика. — Сегодня. После встречи. Вызвал в зал и сказал: «Прекрати. Сегодня.»

Кирилл бинтовал. Не перебивал.

— Я сказал — нет.

Пауза. Бинт — виток за витком, плотный, ровный.

— Он ударил меня Ядром. — Данила сказал это так, как говорят о погоде. Ровно, буднично, с той пустотой в голосе, которая бывает, когда чувств слишком много и ни одно не помещается в слова. — Первый раз в жизни. Он бил меня раньше — рукой, ремнём, тренировочным мечом. Нормально. Волковы так воспитывают. Но Ядром — никогда.

Бинт кончился. Кирилл закрепил, оторвал край зубами.

— Это как… — Данила посмотрел на свои забинтованные руки. — Как будто тебя хватают изнутри. Не тело — Ядро. Сжимают. Давят. Ты чувствуешь, что ты — маленький. Что ты — ничто. Что вся твоя сила, всё твоё пламя — фитилёк, который он может потушить одним вдохом.

Молчание. Лампа гудела. За окном — фонарь, контейнеры, темнота.

— Знаешь, что самое хреновое? — Данила поднял глаза. Красные, мокрые, с полопавшимися сосудами. — Не удар. Не боль. А то, что он прав. — Голос сломался. Склеился. Продолжил — тише, хриплее. — Ты — прячешь что-то. Я не знаю что. Не спрашиваю. Но он — прав. Ты — опасный. Рядом с тобой — опасно. И я это знаю. И мне — плевать.

Кирилл молчал. Смотрел на Данилу — рыжего, красного, избитого, с забинтованными руками и мокрыми глазами. Восемнадцать лет. Наследник Волковых. Сын Столпа. Мальчик, который впервые в жизни сказал отцу «нет» — и заплатил за это ударом, который хуже любого кулака.

За что? За безродного стипендиата из Капотни, которого знает три недели. Которому не доверяет до конца — и знает, что не доверяет. И всё равно.

В прошлой жизни у Кирилла были ученики, союзники, соратники. Люди, которые шли за ним, потому что он был Столп, потому что сила притягивает, как гравитация. Это было — понятно. Логично. Объяснимо.

Это — необъяснимо. Данила идёт за ним не потому что Кирилл сильный. Потому что Кирилл — честный. Потому что на крыше, в темноте, без зрителей — сказал про плечо. Просто — сказал.

Маленькая правда. Три пальца. Плечо.

И за это — удар Ядром от отца.

— Я не перестану, — сказал Данила. Тихо, твёрдо, как камень, брошенный на дно. — Не перестану. Если хочешь, чтобы я ушёл — скажи. Прямо. В лицо. И я уйду. Но если не скажешь — я останусь. И пусть отец делает что хочет.

Кирилл смотрел на него.

Ответ — простой. Логичный. Безопасный. «Уходи, Волков. Ты — наследник рода. Я — никто. Твой отец прав — рядом со мной опасно. Уходи, пока можешь.»

Правильный ответ. Единственный ответ, который имеет смысл в мире, где Канцелярия ищет аномальное Ядро, Черновы строят осаду, а Столп-отец бьёт сына за неповиновение.

Кирилл открыл рот.

И сказал не то.

— Останься, — сказал он. — Не из-за тренировок. Не из-за арены. Останься, потому что ты — первый человек за обе… — он осёкся. За обе жизни. Чуть не сказал. — За всё время, что я помню, который решил сам. Не потому что выгодно, не потому что приказали, не потому что сильный тянет к сильному. Потому что ты — так хочешь.

Данила смотрел на него. Красные глаза, забинтованные руки, рваное дыхание.

— Это — ценнее всего, что я знаю, — сказал Кирилл. — И я не позволю, чтобы тебе за это досталось. Больше — не позволю.

— Как? — Данила хмыкнул. Мокро, криво. — Ты — Пламя. Он — Столп. Что ты сделаешь?

— Пока — не знаю. Но узнаю.

Тишина. Длинная, тёплая. Не тот жар, который давил в зале, — другой. Человеческий.

Данила вытер глаза тыльной стороной забинтованной ладони. Бинт промок — красным и мокрым.

— Ты странный, Безродный, — сказал он. — Реально странный.

— Ты уже говорил.

— Повторяю. Для надёжности.

Молчание. Потом — Данила встал. Тяжело, как старик, — удар Ядром выжал из него больше, чем он показывал. Кирилл видел: Ядро Данилы мерцало неровно, как свеча на ветру. Придавленное, помятое. Завтра придёт в норму. Или послезавтра.

— Спасибо, — сказал Данила. Второй раз в жизни. Первый — на крыше, за плечо. Второй — сейчас, за бинт и за слова, которые Кирилл не планировал говорить.

— За что?

— За то, что не сказал «уходи».

Данила вышел. Дверь закрылась.

Кирилл сидел на стуле, на котором сидел Данила. Стул был тёплый — Волковы нагревают всё, к чему прикасаются. Мебель, воздух, людей.

На столе — записка Артёма. На полу — аптечка с пустым бинтом. В голове — голос Волкова-старшего: «Этот мальчик опасен. Не потому что силён — потому что прячется. Люди прячутся, когда им есть что скрывать.»

Прав. Во всём — прав. Каждое слово — точное, каждый вывод — верный. Игорь Волков — Столп, ветеран, глава рода. Он видит, анализирует, просчитывает. Он — опасен, как Рысин, только масштабнее.

Но он ударил сына за слово «нет». И этим — потерял его. Не сегодня, не завтра. Медленно, по капле, как вода точит камень. Данила вернётся домой на каникулы, сядет за стол, скажет «да, отец», «конечно, отец» — и внутри, в том месте, где живёт лояльность, будет пустота. Маленькая, холодная, размером с удар Ядром.

Волковы теряют детей не когда бьют слишком сильно. Когда бьют за правду.

Кирилл встал. Убрал аптечку. Лёг.

Потолок. Трещина-молния. Фонарь за окном.

Три недели. Три недели в Академии. Ледовская знает имя. Корнеев знает прошлое. Рысин ищет Ядро. Волков-старший — увидел то, чего не увидел Рысин: не аномалию, не фиолетовый, а — отсутствие страха. И это — хуже аномалии. Потому что аномалию можно подделать. Отсутствие страха перед Столпом — нельзя.

Он закрыл глаза.

За