Безродный - Шурик Сливкин

Лера. Голос — другой, медленный, просчитывающий. — «Ранг не ниже Пламени. Навык работы на клеточном уровне.» Это — не обычное целительство. Это — микрохирургия Ядра. Таких специалистов — единицы.

— Златова, — сказал Кирилл.

— Златова.

Они посмотрели друг на друга.

Марго. Тихая, ссутуленная, с каштановой косой. Целительница в третьем поколении. Которая видит тела, как Кирилл видит Ядра. Которая лечила Артёма после нокаута — золотой свет, точные руки, ни секунды лишней. Которая сказала: «Так бьют люди, которые знают анатомию лучше, чем я.»

Которая «случайно» пришла в библиотеку. «Случайно» села рядом. «Случайно» оставила страницу из книги, которая уничтожена двадцать лет назад.

Случайностей — не бывает. Не в этой Академии, не в этом мире, не с этими людьми.

Марго знала. Что именно — непонятно. Сколько — непонятно. Но она пришла сюда не читать атлас. Она пришла — дать.

Зачем?

Кирилл поднял лист к свету. Витражные лучи прошли сквозь бумагу — и на просвет проступило то, чего он не заметил раньше. Водяной знак. Не издательский — другой, мельче, в правом нижнем углу. Вензель: две переплетённые буквы. «Я» и «К». Яков Козырев. Личная бумага. Не из тиража — из кабинета.

Эта страница не из библиотечного экземпляра. Эта страница — из личной копии автора. Черновик или рабочий вариант, который Козырев хранил у себя. Дома. В семье.

Марго — внучка?

«К.» — Козырев. Яков Козырев. Автор книги, которую уничтожили. Исследователь Нулевой стихии, который работал с Громовыми. Его убили — или стёрли. Но у него осталась семья. Дочь, которая сменила фамилию. Которая вышла за Златова. Которая родила девочку с каштановой косой и золотым Ядром целительницы.

Марго Златова. Внучка человека, который знал про Громовых всё.

И она только что отдала мне его наследство.

— Нам нужно с ней поговорить, — сказала Лера.

— Не сейчас. Не здесь. — Кирилл сложил лист, убрал за пояс, под мундир. Как фотографию отца — к телу, к коже, туда, где никто не увидит. — Она пришла сама. Значит — придёт ещё. На своих условиях, в своё время.

— А если мы ошибаемся? Если это — ловушка? Подбросить страницу, подождать, пока мы раскроемся…

— Рысин не знает про Козырева. Если бы знал — Марго уже была бы в Канцелярии. И книги не нужно было бы изымать — достаточно было бы уничтожить автора и забрать оригинал. Нет. Тот, кто чистил, не знал о личных копиях. Не знал, что у Козырева — семья, которая сохранила.

— Ты доверяешь ей?

Кирилл помолчал.

Доверяю ли я девушке, которую знаю три недели? Которая молча подбросила мне секретный документ в библиотеке? Которая лечила моего противника на арене и видела мои костяшки с десяти шагов?

— Не доверяю, — сказал он. — Но хочу понять, зачем она это сделала. А для этого — нужно ждать.

Лера кивнула. Приняла.

Они собрали вещи. Лера убрала планшет — протокол «Вьюга-Ноль», заметки, всё. Кирилл — сумку на плечо, страницу — под мундиром, у рёбер.

На выходе из библиотеки Лера остановилась. Повернулась к нему — в дверях, в полумраке лестничной клетки, где свет из витражного окна ложился ей на лицо полосами: синий, золотой, красный.

— Громов, — сказала она. Тихо. Первый раз — по фамилии. Не «Безродный», не «Кирилл». Громов.

— Да?

— Два носителя рядом. Мощность — умножается. — Она смотрела на него прямо, без маски. Впервые — или почти впервые — без маски. — Если у тебя есть брат, сестра, кто угодно с тем же Ядром — Канцелярия ищет не одного человека. Ищет двоих. Или больше.

Кирилл молчал.

Брат. Она не знает про Никиту — ещё не знает. Не знает про SMS, про силуэт в коридоре, про конверты. Но она — Лера Ледовская, и она прочитала схему на странице, и первый вопрос, который задала, — правильный.

Есть ли ещё один Громов?

— Я не знаю, — сказал он. Правда. Полуправда. Он подозревал — с первого SMS, с первого силуэта, с первого «фиолетовый, я видел фиолетовый». Но не знал. Пока — не знал.

Лера смотрела на него ещё секунду. Потом — кивнула, развернулась и ушла вниз по лестнице. Шаг ровный, хвост качается, спина прямая.

Кирилл стоял в дверях библиотеки.

Страница Козырева — у рёбер, под мундиром. Тёплая от тела. Шестнадцать лет назад — примечание от руки, синие чернила: «Подавление возможно. Требуется внешний целитель.»

Марго — целительница. Третье поколение. Работает на клеточном уровне. Золотое Ядро, точные руки, тихий голос.

Козырев — её дед. Автор книги. Человек, который нашёл способ спрятать фиолетовый.

Марго — наследница этого знания.

И она — пришла ко мне сама.

Вечером — крыша южного корпуса. Не тренировка — Данила ещё не оправился. Просто — крыша, темнота, ветер, город внизу.

Кирилл сидел на бортике, ноги над пустотой. Думал.

Три карты. Так он назвал это утром — Лера, Корнеев, Рысин. Три направления, три вектора.

Теперь — четыре. Марго Златова. Внучка Козырева. Целительница, которая может спрятать фиолетовый.

И — пятая. Где-то в тени, за кулисами, за анонимными SMS и конвертами без подписи. Человек с Ядром ранга Буря, который знает про фиолетовый, который видел его на полигоне в первую ночь.

Протокол «Вьюга-Ноль» — ловушка, расставленная двадцать лет назад. Датчики, настроенные на частоту Нулевой стихии. Один всплеск — и Рысин на пороге.

Три месяца. Три месяца без единого всплеска — и протокол уснёт.

Или — Марго научит прятать фиолетовый. Процедура, ежедневная, десять-пятнадцать минут. Как чистить зубы. Только вместо зубов — Ядро, а вместо пасты — руки целительницы, которая знает то, чего не знает никто в Империи.

Если она согласится. Если это — не ловушка. Если внучка Козырева — действительно та, за кого себя выдаёт.

Много «если». Слишком много для комфорта. Достаточно — для надежды.

Кирилл лёг на гудрон. Спина — на тёплой крыше, лицо — к небу. Облака разошлись — впервые за неделю. Звёзды. Мелкие, блёклые, столичные — не те яркие россыпи, которые он помнил из прошлой жизни, из мира, где не было электрического света и небо ночью горело, как опрокинутый костёр.

Два мира. Две жизни. Одно Ядро — фиолетовое, запретное, за которое убивают.

В первой жизни он шёл к силе, как к вершине горы, — прямо, вверх, через боль и кровь. Дошёл. Стал Столпом. И — получил клинок в спину от того, кому доверял.

В этой жизни — другой путь. Не прямой. Кривой, петляющий, через подвалы и библиотеки, через записки под дверью и страницы, подброшенные в библиотеке. Не сила, а хитрость.